12 июня 1916 года стало переломным для истории России. Империя вышла из мировой войны и сосредоточилась на сохранении расшатавшихся было устоев власти. Революционные движения подверглись серьезным гонениям, династия Романовых сохранила престол. История приняла совершенно иной оборот.

Игровое время: игра приостановлена. Форум остро нуждается в соадмине. Обращаться в гостевую.

Гостевая внешности персонажи сюжет общие вопросы правила акции

Российская империя: новая история

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Российская империя: новая история » Небылицы въ лицахъ » "Великих жертв великий час..."


"Великих жертв великий час..."

Сообщений 1 страница 30 из 71

1

http://i70.fastpic.ru/big/2015/0704/5c/81c3d9a9ed84dbc082b52a075c92a65c.jpg

Наименование: "Великих жертв великий час..."
Дата события: начало 19 века
Участники: княжна Екатерина Федоровна Голицына (Ольга Николаевна), граф А.И. Остерман-Толстой (А.А. Кирпичников).
Сюжет: Ничего подобного, понятное дело, с графом Остерманом-Толстым никогда не происходило и несуществующую княжну Катиш Голицыну он встретить не мог, но кто упрекнет нас в желании приврать любопытную историю про любовь, которой никогда не суждено было случиться?

0

2

княжна Екатерина Федоровна Голицына

http://i71.fastpic.ru/big/2015/0705/cd/1b907d22c83c54b47b01ee69c31c0bcd.gif

http://i71.fastpic.ru/big/2015/0705/c5/e432a095719be95d4d2903067c2db4c5.gif

Прическа - как на гифках, одета:

Свернутый текст

http://i70.fastpic.ru/big/2015/0705/34/e2939de0f97bc49c90e381de3efb2534.jpg

Май 1809 года, подмосковная деревня Чагино, усадьба Голицыных.

Катиш с двойственным чувством раздражения и страшного нетерпения сидела у зеркала, ожидая, когда сенная девушка Глаша закончит помогать ей сделать из непокорных вьющихся темных прядей подобие приличной прически. Княжне претило типично девичье времяпровождение, связанное с вышиванием, игрой на фортепиано и примеркой нарядов. С последним в их семье было особенно непросто. Отец Голицыной – Федор Андреевич относился к одной из самых захудалых ветвей необъятного рода. Их поместье, расположенное в Чагино ни в какое сравнение не шло с соседними Кузьминками, где обустроился князь Сергей Михайлович Голицын. Таким образом, благодаря близости влиятельных родственников, скромная жизнь Катиш оказывалась еще и задета обидой на житейскую несправедливость. Батюшка, будучи в возрасте и давно схоронивший жену, со спокойным смирением принимал все удары судьбы, тихо проживая покойные дни в обветшавшей усадьбе и балуя единственного ребенка, который с детства усвоил, что ей все позволено и ничто не воспрещено. Впрочем, если она слишком досаждала своими выходками папеньке, то родительские увещевания принимала близко к сердцу и более подобного старалась не совершать, но перебороть собственный норов становилось год от года сложнее. Воспитание княжна получила своеобразное: средств на содержание наставников и, тем более, на обучение в приличном для дворянских девушек заведении, у князя Федора Андреевича не было, и ее знания складывались из того, что успела ей преподать матушка местной небольшой монашеской общины и старый казак, знакомец Голицына, осевший у него после тяжкого ранения в ногу при Рымнике. Жизнь Катиш до восьми лет представляла собой лазанье по диким яблоням и беготня с местной детворой без учета сословных принципов, ибо ребенку о них еще уяснить сложно было, особо с учетом простейшего быта самой семьи, но бесконечно так продолжаться не могло: князь Федор решил, что пора будущую невесту приличиям учить и сговорился, дабы с Кузьминок приезжала madame – прививать девочке хорошие манеры. Княжна встретила сухую как жердь француженку с большим неудовольствием. Язык новой наставницы она знала от обучившего ее этой премудрости отца. Дни Екатерины стали скучными, Голицын настоял, дабы прекратились «братания» с крестьянской ватагой. Скоро барышней станет –не ровён час оконфузит при таких привычках род. Так что пришлось Катиш постигать искусство танца, пения, музыки и прочих чуждых ее привыкшего к свободному времяпровождению характеру. Ее уныние теперь разбавлялось особенной привязанностью к казаку Ефрему Зорину, с которым часто она с гиканьем носилась верхом по округе. Княжна с интересом относилась к особой казачьей езде, пытаясь повторять ловкие штуки, проделываемые наставником. Наконец, будучи десяти лет от роду, и, наслушавшись единственных известных «дядьке» сказаний о славных походах Суворова, Катиш упросила обучить ее управляться с оружием. Сначала старый солдат строго отчитал княжну, а со временем сдался- ему самому скучно было проводить дни в праздной лени, и началось с тех пор в Чагино сущее безобразие. Как madame  ни приедет –все чин чинаром, Голицына и па повторяет, и ноты с усердием разучивает, а как француженка за порог, то в ближайшей рощице –как будто новая война разыгрывается: и выстрелы гремят, и порохом пахнет, а на заднем дворе, пока батюшка, где с управляющим засядет повздыхать над долгами, наследница учит, как шашку в руках держать. Федор Андреевич о сём безобразии скоро узнал, добрый старик осерчал было, а дочь еще того более. «Вы», говорит, «сына не имеете, и защитить Вас некому, а мне негоже смотреть, чтобы честь Голицыных кем попрана была!» Князь было о замужестве заговорил, а Катыш фыркнула да умчалась в сад. Подростком будучи прекрасно понимала она, что без приданого, незавидная невеста из нее получается, и madame ей о том же говорила в сердцах,  -мол, не можешь взять средствами, так хоть прелестью овладей, может, кто и позарится на славное личико и мягкий нрав. Но не такова была Катиш. Гордость ее превышала размеры малого роста, и не собиралась она становиться робкой горлицей, супругой из жалости. Женихи-то по первости появлялись, на усадьбу смотрели, языком цокали, а уж пережить представление княжне с горящим взором не каждый смог: шибко злая на язык была. Когда же по округе разнеслось, будто и совсем умом девица тронулась – девичьим нарядом предпочитает казачий наряд да балуется непотребными в ее положении занятиями воинским, и того меньше охотников стало. Шашкой Катиш владела хуже, тут силу удара надо иметь, руку покрепче, не девичью, зато стрелять из отцовского старого пистолета в забаву себя возвела. Гостей у Голицыных было мало, редко, кто навещал старика, и вот –громом среди ясного неба разнеслась весть. Заедет к ним по дороге с оказией граф Остерман-Толстой. Князь Федор с дочерью герою сражений у Килийских Ворот, штурма Измаила, битвы у Чарнова и под Прейсиш-Эйлау приходились дальними родичами по супруге Александра Ивановича. В Чагино начался страшный переполох, престарелая прислуга, кряхтя сбивала пыль, выметала дух ветхости, пытаясь придать дряхлой усадьбе приятный вид, что получалось не особенно успешно. Катиш поддалась общему настрою суеты и беготни. Зорин, откуда-то здесь в подмосковной глуши всегда собиравший военные слухи, успел рассказать княжне какими легендами о храбрости обросло имя графа, и ей не терпелось увидеть воочию фигуру, представлявшуюся ей античным героем из отцовских книг. На торжестве в 1799 году по случаю бракосочетания Остермана-Толстого с фрейлиной будущей императрицы Елизаветы Алексеевны – княжной Елизаветой Алексеевной Голицыной Катиш с отцом присутствовали, но ей было всего семь годков от роду, и все, что непоседливый ребенок запомнил, так это закатившееся под стол яблоко, за которым она деловито последовала, привыкнув, что у них дома бережно относятся к скудному пропитанию. Отдавив пару ног, дитя было извлечено из-под стола к величайшему конфузу отца. Но сейчас совсем все иначе, ей шестнадцать лет, и она наяву грезит великими битвами, и не одно деревце в рощице было обстреляно и порублено, ибо предварительно признан в нем был враг земли русской. Катиш вертелась перед зеркалом, пытаясь выглянуть в окно –не слышно ли подъехавшего экипажа и поминутно спрашивая, скоро ли Глаша завершит мучить ее и отпустит на волю. Сердце билось быстро-быстро. Героев она еще никогда не видала…

0

3

граф Александр Иванович Остерман-Толстой
с 15.06.1806 г. по 04.03.1814 г. - генерал-лейтенант, с 05.03.1814 г. - генерал-адъютант, с 17.08.1817 г. - генерал от инфантерии. С 01.07.1812 г. - командующий 4-м пехотным корпусом 1-й западной армии М.Б. Барклая-де-Толли. На 1809 год - обладатель орденов: прусских Черного Орла и Красного орла 1 степени, святого Владимира 2 степени, золотой шпаги "за храбрость" с алмазами, святой Анны 1 степени, святого Георгия 3 класса.

http://i71.fastpic.ru/big/2015/0706/51/bf0771a0c363dadab8f32ec59ac61d51.gif

http://storage1.static.itmages.ru/i/15/0706/h_1436194799_2421928_467b0a8e32.gif

внешний вид

http://i71.fastpic.ru/big/2015/0706/34/9726f7c39288a27e5e64812a9e45c334.jpg

Май 1809 года, Кузьминки, подмосковная деревня Чагино.

Духота стояла пребезобразнейшая. Душно было дышать, душно было идти, душно было ехать в экипаже. Душно было жить в России после Тильзитского мира. Возможно, кому иному и худой мир слаще доброй ссоры, только не таков был генерал-лейтенант Остерман-Толстой. Не различал граф полутонов и с черным примириться никогда бы не смог, всегда выбирая сторону искреннюю и, по его мнению, правую. Не доказали ли русские войска, что способны бить французов? Он сдержал Даву. Он под предводительством князя Багратиона принял удар корпуса маршала Нея, и ничего – жив. Разве что ногу, стервецы, прострелили, и терзает она его немилосердно, ну ничего, то мелочь, разговора не стоящая, заживет со временем. На нем все, как на собаке, заживает. Кроме затаенной обиды за честь отчизны. Александр Иванович ушел с прусских полей под Гутштадтом, политых его собственной кровью, непобежденным. Но и не победителем. Душа его желала одного – боя, поединка с соперником, хитрым и опасным. С французом. Граф не верил, будто Буонопарте всерьез примет заключенный мир в качестве жеста вечной дружбы. Корсиканский лев лениво разминал мышцы перед мощным броском на Россию, на его, Остермана-Толстого Россию, и посему еще горше было сознавать, что в штабе нынче заведует немец. Тот самый немец, коий всю Европу Наполеону отдал по трусости и неумению биться насмерть. Оттого и подал Александр Иванович в отставку без разъяснений причин, отказавшись от своего четвертого пехотного корпуса, и государь, раздраженный неоднократными дерзкими выходами графа, особенно в отношении французского посольства в Петербурге, тут же поспешил удовлетворить прошение резолюцией: «Вычеркнуть из списков». Вынужденное безделье, вдали от армейских дел, угнетало георгиевского кавалера. Семейным человеком он никогда особо не был, женившись по традиции, без особых чувств и исходя из размеров приданого невесты, так что из всех радостей оставалось ему лишь  сердито проходиться по именам штабных и дипломатов. Приемы вскоре графу наскучили, и, избив весь язык о Коленкура, Александр Иванович решился проехаться по поместьям, осмотреть хозяйским глазом свои владения, наведаться к соседям и многочисленной родне по супруге. Особенно прибытия увенчанного воинской славой гостя ждали в Кузьминках. Князь Сергей Голицын обещался устроить вечер, коего от роду подмосковная округа не видела. В ответном письме на приглашение Остерман желчно заметил, что одно его присутствие делает событие в Кузьминках необыкновенным, ибо ранее сие захолустье соперника маршалов Франции не принимало. Гонора у графа хватало на целый корпус. В гостях Александр Иванович долго не усидел. Будучи генералом не паркетным, а вполне пехотным, находиться ему на месте было совершенно невыносимо. До приема оставались считанные дни, и дабы скрасить оные хотя бы передвижением Остерман-Толстой вызывался отвезти приглашение князю Федору в соседнее Чагино. Старик Голицын был симпатичен генералу чинным укладом неторопливой жизни. Сам он себе такой не желал, и все же получал удовольствие от лицезрения людей честных и независимых, в любом положении сохраняющим чувство благородства. Он помнил, будто имелась у князя Федора дочь, но всерьез посчитал, что девица, скорее всего, уже пристроена замужем, и никто не побеспокоит его беседу с родственником, коюю вести возможно, не опасаясь упреков в нелояльности к политике, проводимой государем. Лучше бы, конечно, графу у князя Сергея спросить было относительно судьбы княжны, да вот наследственная рассеянность, вошедшая в притчу во языцех, помешала Александру Ивановичу заранее обезопасить себя от последующих событий в его жизни. Возможно также, что и сама Судьба вмешалась, видимо, желая то ли преподать урок неуступчивому Остерману, то ли, надеясь, подсказать ему нечто важное и сокровенное. Экипаж поднимал кучу пыли. Граф давно отвык ею задыхаться. Генерал командовал и гренадерами, и мушкетерами, но более всего –инфантерией, и каждый раз полки свои водил в бой лично. Иногда лил дождь, иногда шел мокрый, слепящий снег, иногда жарило солнце, и стояла невыносимая сушь, и пыль, также как сейчас, поднималась вверх от маршевого шага сотен тысяч солдат. Вперед и вперед. С марша в атаку. С атаки в отступления. С отступления в контратаку.
Коляска остановилась у здания, коее в пору было зачислять в ветераны, ибо жизнь его явно подходила к своему архитектурному концу. Александр Иванович выбрался из экипажа и, близоруко щурясь, огляделся. Зрение существенно подводило Остермана, даже очки не спасали положение. Собственно говоря, сей предмет он по уже известной рассеянности постоянно терял и оставлял в самых неожиданных местах. Сейчас верные спасители его глаз смирно лежали в чехле в самой коляске, но, увы, генерал и помнить о них забыл. Встречать его никто не вышел, что неудивительно, ибо ждали человека военного, а прибыл господин в партикулярном платье. Граф считал за оскорбление для мундира носить его среди вихря повседневной, суетной жизни. Александр Иванович не стал дожидаться выхода хозяина дома, ибо сам с титулом не родился, и о скромности существования знал на примере собственной семьи, посему вычурные этикеты претили его прямолинейности. Он по-свойски вошел в дом, где наткнулся на седого, как лунь, старика, одетого в выцветшую камергерскую ливрею, будто извлеченную из запасников специально для сего случая.
- А что, любезнейший, князь Федор принимают? – обратился к нему Остерман, но глуховатый слуга лишь приложил руку к уху и исторг сухим кашлем: «Ась?».
- Говорю, князь дома?- повысил голос граф.
- А и громче, барин! Ничего не разумею-с! Виноват-с! – откашлялся старик. Беседа с подобным содержанием грозила затянуться чересчур надолго, что никак не входило в планы излишне нетерпеливого гостя.

Отредактировано Аркадий Кирпичников (10-07-2015 15:06:56)

0

4

- Да погодите, не вертитесь, барышня, я же шиньон прилаживаю, - Глаша обижалась, попеременно роняя то шпильки, то ленты.
-Ну тебя! - ворчала в ответ Катиш. – А где дядька Ефрем? Все ждем гостя, а он куда-то запропастился…
- На перепелов пошел, с утра как укуролесил, так ишшо не ворочался, - в голосе сенной девушки звучала беспечность,- мол, чего ему, бывалому, сдеиться? Княжну же мучили множество вопросов, которыми она могла поделиться только с наставником- верным хранителем тайн девичьих проказ. Как выглядит георгиевский герой? Про что с ним говорит можно, а о чем спрашивать нельзя? Расскажет ли про штурм Измаила и славные подвиги генералиссимуса? Как бы ей перед ним не опозориться и исхитриться заслужить похвалу? Чем удивить? Как развлечь? Екатерина ерзала на месте от нетерпения и охватившего ее волнения, как внезапно из открытого окна раздался звук подъезжающего экипажа. Мир, вертевшийся вокруг нее бешеным хороводом, вдруг замер и остановился. Вместе с ним застыла и Голицына. Внутри нее как будто остановился маятник, и прилежно бубнившие секунды часы умолкли. Разве можно ждать дольше? Кто может поручиться, что когда-то еще их старую усадьбу посетит знаменитый племянник великого Кутузова, славного продолжателя традиций побед русского оружия?! Ох, да и вообще, много ли их посещают последнее время гости, которых хочется слушать и желается видеть?! Катиш вскочила на ноги. Накрепко непришпиленный шиньон тут же отскочил на пол: темные кудри рассыпались с затылка в разные стороны, оставив прямо на темени шишку удерживаемых лентой локонов, отчего княжна приобрела взъерошено-растрепанный вид, но разве ей до того было?! Герой приехал! Герой! Генерал! Геракл! Екатерина выбежала в коридор, помчавшись было к главной лестнице, но вспомнила, что маршрут пролегает мимо отцовского кабинета, и он уж, конечно, окрикнет ее и не допустит в подобном виде к такой важной особе, а непременно потребует вернуться к себе и явиться позже, к столу. Предвосхищая нежелательную для себя ситуацию, хитрая княжна поспешила совершить обходной маневр и спуститься через ступени, ведущие в помещения для прислуги, а оттуда - ворвалась в парадную, задыхаясь от бега. Заметив посетителя, она попыталась резко остановиться, взмахнув руками, и все-таки ноги послушались ее не сразу: княжна завершила движение в паре шагов от незнакомца. Перво-наперво Катиш жутко смутилась – сколько раз ей внушали о том, как нехорошо бесёнком носиться по дому, не дитя уже! Но тут же стеснение ушло, сменившись раздражением! Она ждет важного гостя, еще не видя его, но уже очаровавшись его неведомым обликом, а здесь перед ней появился какой-то франт в белом галстухе! Как он вообще смеет посещать их без предупреждений и приглашений? Кредитор, который будет докучать батюшке долгами? Еще один желающий воспользоваться их печальным положением и купить поместье за бесценок? Или еще хуже – очередной жених по ее бедовую душу? Катиш плотно сжала губы, окинув, на всякий случай, презрительным взглядом визитера, мучившего бедного туговатого на слух деда Василия, всегда, сколько она его помнила, бывшего седым и кашляющим. Уперев руки в бока, девица Голицына вскинула одну бровь и выжидающе посмотрела на господина в черном сюртуке. Пусть не ждет слов приветствия, вежливых поклонов и испуганных: «Прошу Вас, простите, сейчас кликну батюшку»! Надо будет  - сама велит с лестницы спустить и не посмотрит на чины! Наслушавшись историй о крутости нравов императриц прошлого времени, Екатерина сама себя короновала царицей чагинской округи и спускать пренебрежение никому не собиралась. Хорошо бы, конечно, чувствовать за спиной широкую фигуру дядьки Ефрема, тогда к княжне волей-неволей прислушивались, поглядывая на невозмутимо стоявшего рядом казака. Эта мысль посетила Катиш неспроста. Незваный гость был высоковат и смотреть на него снизу вверх с суровой серьезностью, не вызывавшей со стороны смех своей потешностью, было невозможно. Девушка с трудом подавила желание приподняться на цыпочки, чтобы хоть дотянуться тому до плеча, невольно сердясь на особенности роста штатского господина: еще ни слова не произнесено, а Катиш уже обижена и взволнована. С минуты на минуту на пороге появится ослепительное сияние от орденов на генеральском мундире, а тут вот этот вот… встал стоймя и батюшку требует! Весь прием собой испортит! Пристанет с глупыми делами, и так неловко будет перед графом, что хоть сквозь землю проваливайся…

0

5

Граф, слегка раздраженный оказанным прием, собрался было развернуться и уйти - его горячность в принятии решений объяснялась весьма просто: Александр Иванович чересчур близко принимал к сердцу все с ним происходящее, и будучи человеком простым в обращении среди лиц, ниже его по положению, он сохранял определенную дистанцию между собою и представителями дворянских семей, остро и нервно чувствуя фальшивое либо же снисходительное обращение. Заработав богатство и титул благодаря счастливой случайности, Остерман-Толстой не позволял себе тем же способом добывать награды и звания, приобретая оные по чести и совести в бесконечных войнах. Армия была единственным смыслом и способом его жизни, к праздности привыкал он с трудом, страдая от монотонности повседневных дел и, как умел, пытался развлечь себя, оставаясь солдатом по образу бытия и мыслей. Сейчас ему не хватило изыска соображения придумать повод, по коему его не встречают, хотя вестовой был загодя направлен в Чагино, и, посчитав себя нежелательным гостем, генерал принял решение удалиться, коее нарушено было новым явлением, увиденным близоруким графом исключительно в качестве белого силуэта, опознанного им после прищура как фигура девушки. Судя по тому, как она примчалась в парадную, размахивая руками, да еще и выскочив, откуда-то из бокового коридора, Александр Иванович сделал поспешный вывод о том, что перед ним представительница обслуги усадьбы. Предположить будто перед ним княжна Голицына, о коей он успел забыть, задумавшись по дороге о возможности будущей войны, Остерману не хватило фантазии. Привычка видеть прелестных чинных барышень в домах своих родственниках заставила его совершить невольную сию оплошность.
-Послушай, милая, могу ли я видеть князя Федора да поскорее? – обратился к девице генерал с плохо скрываемым нетерпением в голосе. – И сбегай до кучера. Я в коляске чехол оставил, принеси его мне, - являясь человеком военным и привыкшим отдавать приказы, граф тут же озвучил второе поручение, чувствуя, что без очков ему придется весьма не просто и вспомнив об оставлении оных в экипаже. Надо сказать, сей полезный для улучшения видения предмет вызывал у Александра Ивановича стойкое неприятие и связывался он с ним как можно реже, стараясь обходиться в быту без «стекляшек» совершенно, а в полевых условиях чаще прибегая к помощи зрительной трубы. В доме князя Федора, похоже, ему без помощи науки не обойтись – одни крепостные мечутся, другие туги на уши. Не то, чтобы у себя в новообретенных по завещанию родственников и одобренных волею государыни Екатерины вотчинах граф держал подотчетные души в суровой строгости, но все-таки безобразий не допускал. У него в корпусе установлена была в духе суворовских традиций разумная дисциплина по справедливости: разницы между нижними и высшими чинами генерал не видел, а ежели и проводил оную, то в пользу первых, ибо забота о малых мира сего являлась для него таким же долгом, как и бескорыстное служение отечеству. Полученными наградами Александр Иванович в душе гордился, гордости в гордыню перерасти не позволял, за званиями так и вовсе не гнался. Достигнув их, был благодарен, и все же самоцелью продвижение по карьерной лестнице не ставил, готовый использовать свои способности к пользе России в любом месте, куда направят, пусть даже и в самом нижайшем ранге, оттого легко Остерман и расстался с местом командующего четвертым пехотным корпусом, и ныне угнетало его не столь высокое положение, как невозможность пребывать рядом с армией. О сем и желалось поговорить графу с душой, способной по чуткости натуры, понять его положение и посочувствовать негодованию на заключенный с Буонопарте договор. Помимо прочего, заработав «славу» верховода антифранцузской партии в северной столице, разумеется, Александр Иванович был озабочен складывающейся обстановкой, благоприятной для вторжения французских войск. В отличие от многих колеблющихся в сём вопросе граф держался с уверенностию опытного военного позиции неизбежности войны. В благородство императора Наполеона он не верил, и, слушая восторженный рассказ Давыдова, присутствовавшего при встречах государя Александра с его западным визави, Остерман все прочнее уверялся  - худой мир продержится недолго. Зная в князе Федоре Голицыне честного и искреннего патриота, бывший генерал надеялся найти в нем участие горьким мыслям, посещавшим его. Именно желание найти сочувствие в непростое время смятения в умах и появление девушки, кояя уж явно не должна страдать дефектами понимания, охладили первый порыв горячности из-за столь своеобразной встречи.

0

6

Катиш все еще молча ждала объяснений, когда упавший как снег на голову визитёр вместо объяснений своего бестактного появления в тихой чагинской глуши вдруг принялся распоряжаться ею. От случившегося княжна на некоторое время потеряла дар речи. Ни приветствий, ни представлений, ни извинений, вместо того, наоборот, требования и повеления! И кому?! Ей! Да она даже батюшку не всегда-то слушается, а тут ее, Голицыну, записали в девицы на побегушках, при этом еще и фамильярно «тыкнув»! Сколько же наглости надо иметь для такого поведения?! Или самодовольство незнакомца простирается так далеко, что он считает, будто его физиономия каждой курице известна, и она должна, кудахтая от радости лицезрения его персоны, приседать в почтительном поклоне, насколько курица вообще может приседать?! Будь этот гордец хоть самим братом государевым, и ему бы Екатерина не дозволила так развязно вести себя у нее же в доме! Ишь, какой важный! Вырядился тут! Думает - одел чистый галстух, и теперь ему все разрешено?! Нет уж! Придется франтоватому господинчику поучиться манерам! И княжна ему их преподаст самолично! Она ждет в гости настоящего героя, овеянного боевой славой, прекрасного будто Александр Македонский и величественного словно сам Цезарь, а этот под ногами путается! Задохнувшаяся от гнева Катиш, вся вспыхнула, горя пламенем справедливого, по ее мнению, негодования, отчего она никак не могла подобрать слова, как можно более подходящие для случая, когда надо прогнать со двора нежеланную особу. Был бы дядька Ефрем, Голицына бы ткнула пальчиком в так неуместно приехавший черный сюртук, и на это прием бы тут же закончился, а она бежала бы уже к себе, похихикивая и прислушиваясь к ругани, сопровождающей обычно такое насильственное выпроваживание. Батюшка, конечно, ее не похвалит, но княжна была свято уверена, что оберегает покой любимого родителя, и для этого случая все способы хороши.
- Нет, не можете! – начала огрызаться в ответ на вопрос Екатерина, надеясь вынудить незнакомца сбежать раньше, чем она испытает на нем весь арсенал своей язвительности. – Я к отцу кого попало без имени-прозвания и цели визита не пускаю! Потому что его здравие не позволяет ему переживать, а Вы, судя по всему, только и умеете, что нос задирать да дерзить всем направо-налево! – нос у посетителя, кстати говоря, был выдающийся, и он сразу привлек внимание девушки, привыкшей подмечать в людях недостатки для удобства сочинения им обидных прозваний. Так вот именно этот римский нос с горбинкой, делавший похожим его на орлиный клюв, тут же породил массу птичьих ассоциаций, и Катиш просто не знала, начать ли ей называть его сразу дятлом или еще пока тетеревом. – Здесь Вы не у себя дома! Так извольте перестать распоряжаться мною! – все больше распалялась Екатерина. – Я Ваши пожелания исполнять не собираюсь! Я все-таки княжна, а не дворовая девка! А ежели Вы одну от другой не отличаете, либо отличать не хотите, то или слепой, или совсем олух! – если бы глаза Голицыной могли метать молнии, то от незваного гостя осталась бы кучка сожженного праха. Выпаливая одну фразу за другой, девушка сердилась все больше. Ей еще прическу сделать надобно, не будет же она как кулёма перед графом вся растрепанная стоять! Не то он ее тоже может за крепостную принять! Едва пламенная речь завершилась, как на парадной лестнице раздались знакомые шаркающие шаги – эту поступь в мягких выцветших туфлях Екатерина могла безошибочно отличить из множества других. Бедный papa все-таки услышал шум и решил посмотреть, кто устроил всю эту суматоху.
- Катиш, дочка, ce qui se passe? (что происходит?), - послышался его мягкий, чуть дребезжащий голос.
- Ничего, батюшка! – княжна обернулась, увидев отца, закутанного в халат, медленно спускающегося по ступеням, опираясь на перила. Ей стало ужасно стыдно: надо было немного потише выставить этого клювоносого за дверь!
- Господь милосердный, неужто наш гость приехал? – Федор Голицын заторопился, насколько ему позволяло его состояние вниз, навстречу господину в белом галстухе. – Ах ты же, как неловко получилось… Прости, батюшка ты мой…
- Non, papa, il est pas le visiteur! (Нет, папа, это не гость!) – поторопилась отозваться Екатерина, чтобы не допустить возможной неприятной встречи. – Господин всего лишь ошибся и уже уходит, - девушка вновь обернулась к визитёру. – Немедленно покиньте наш дом, - строго потребовала она уже тише. – Мы ждем важную персону! Не чета Вам!
- Так как же не гость-то, дочка? - слегка изумленно возразил князь. – Бог с тобою, дитя. Встречай, привечай! Батюшка Александр Иванович, погоди спущусь, обнять тебя, дорогой мой…
Катиш как будто окатили ледяной водой из ушата. Она молча застыла все в той же важной позе, но теперь ее большие глаза лишь хлопали, уставившись на штатского, и в них были изумление, множество немых вопросов и абсолютная растерянность.

0

7

Говоря по совести, никогда еще граф не был настолько обескуражен, как сейчас. Столь бурного приема ему ранее не оказывали и, будучи человеком благородным, Александр Иванович приписал вызванный у барышни гнев собственным ошибкам. Из криков, разносимых по всей парадной, коии даже сумел различить глухой камергер, перед гостем стояла персоною собственною не выданная замуж дочь Федора Андреевича. Судя по тому, как исказилось ужасом лицо старика, неловкость Остермана грозила перерасти в форменный скандал. Самое печальное, что княжна не давала возможности генералу сказать хоть слово, осыпая растерявшегося графа градом упреков и оскорблений, и Александру Ивановичу, хоть и привыкшему безмятежно находиться под сильнейшим артиллерийским обстрелом, оказалось непросто выдерживать натиск столь необычного неприятеля, не имея возможности выставить в защиту собственной  рассеянности ни одного каре оправдания. Разумеется, ему стоило назвать себя, и, возможно, памятуя о его природном недостатке, m-elle Голицына проявила бы снисхождение к произошедшему конфузу. В самый пик лобовой атаки на редуты Остермана обходным маневром в тыл врагу зашло внезапное подкрепление в почтенном лике князя Федора, и, надо сказать, сему появлению генерал был рад более нежели орудиям Ермолова и корпусу Лестока, пришедшим поддержать его левый фланг при Прейсиш-Эйлау, проседавший под натиском Даву. В то время спохватившийся кучер, зная беспечность господина своего, почтительно донес забытые в коляске очки, и, водрузив оные на нос, граф смог пристальнее  разглядеть случайное место сражения и его участников. Стоит сказать, столь прехорошенькие военачальники еще с Александром Ивановичем в бой не вступали. Не смотря на несколько неопрятный вид и простейший туалет, юная княжна произвела впечатление на известного оригинала, коим являлся Остерман-Толстой. Возможно, излишняя резкость ее суждений могла показаться неприятной, но барышня обмолвилась, что ждет «не чету» незнакомцу, в связи с чем генерал сделал вывод, что на его прибытие надеялись с особым нетерпением, раз уж не пожелали уделять внимание постороннему лицу. С глубочайшим презрением относясь к явным льстецам, граф весьма чутко реагировал на искренность по отношению к своей персоне, и оттого в душе простил присущую молодости горячность. Посчитав, наконец, необходимым вмешаться в происходящую комическую сцену и развеять сомнения обескураженной m-elle Голицыной, едва невыпроваженный гость произнес:
- Имею честь представиться, граф Остерман-Толстой, сударыня, - Александр Иванович не смог удержаться в рамках строгого церемониала и улыбнулся. – Я припоминаю Вас совершенным дитя. Простите мою рассеянность, кто бы мог подумать, что время пролетит столь стремительно, и в следующую нашу встречу я найду Вас очаровательной невестой.
Исполнив долг посещающей стороны перед хозяйкой дома, генерал крепко пожал руку, наконец, подошедшему князю Федору и долго тряс ее, а тот, растрогавшись, все же обхватил гостя, порывисто обняв. Насколько череда прошедших лет оказалась щедра к дочери, настолько же она не пощадила отца, вошедшего в пору поздней осени жизни, и привычка без лишних просьб помогать нуждающимся в поддержке заставила задуматься о том, каким образом оказать услугу Голицыну без ущерба его чести и с пользою для сего, по сути, славного семейства. Но все должно следовать по порядку, ибо на пороге о делах не говорят, тем более что обитатели чагинской усадьбы еще не успели подготовить себя к приему.
- Будьте покойны, князь. Уж как меня Екатерина Федоровна изволили встретить да приветить, так я надолго запомню, - заверил принимающую сторону граф, похлопав Голицына по плечу и обернувшись к барышне. Что за глазами наградила ее природа! Огромнейшими, будто составляют они все ее существо, всю ее натуру. Утонуть в таких недолго, особливо, ежели по молодости лет еще поддаешься наивному чувству. Александру Ивановичу было под сорок, и особой впечатлительностью он никогда не обладал, но и, будучи военным до мозга костей, Остерман смог оценить достоинства провинциальной розы, заросшей бурьяном непростого норова, судя по всему, по недостатку присмотра.
- Сударыня, все еще надеюсь заключить с Вами мирное соглашение и получить дозволение на непродолжительный и необременяющий визит, - случившееся ничуть не испортило настроения генерала, наоборот, даже слегка разнообразив монотонное течение последних дней, оттого выражение лица его было вполне благодушное и сведение дела к шутке казалось само собой разумеющемся в данном случае выходом из неловкой ситуации.

0

8

Для террасы:

Свернутый текст

http://i71.fastpic.ru/big/2015/0715/b0/a2fa350888387dc0047c4228d6e87eb0.jpg

Катиш готова была провалиться на месте от стыда. Как такое могло случиться? Княжна ужасно опозорила и себя, и отца перед важным гостем, а все потому, что обманулась внешним видом графа. Ну какой же он герой?! Голицына ждала Геракла, Адониса, Александра Великого… На худой конец сошел бы и Леонид Спартанский, но не этот же… клювоносый… Щеки девушки пылали маковым цветом. Как такое может быть? Великий воин - и ничего примечательно во внешности? Генерал – и одет в штатский сюртук? Богат как Крез – и ничем не выдает своего блестящего положения в общество? Хоть плачь от досады! Надо же так опростоволоситься! В ответ на его представление совсем расстроенная Екатерина подумала изобразить небольшой книксен, но, заметив, что его сиятельство и без того развеселился, посчитала лишним добавлять к этой жуткой сцене еще ее неловкость. Граф легко забыл о случившейся неприятности, рассыпая любезности и просто излучая радость и довольство, хотя для Катиш солнце дня сегодняшнего уже потухло. Теперь ей не избежать насмешек влиятельного родственника! Пусть вслух сейчас ничего не произнесет, но, скорее всего, не преминет поведать об этом случае как о забавном анекдоте где-то в своих кругах, недоступных маленькой захудалой ветви княжеского рода! Мысли Голицыной метались, как сумасшедшие, она не знала, как теперь исправить ситуацию, чтобы не усугубить свое смешное положение. Хорошо хоть не успела выставить его сиятельство за порог! Вот тогда был бы всем скандалам скандал… Генерал вел себя в такт невеселым мыслям девушки, сводя перед батюшкой все к забаве и недоразумению, а ей, бедной, теперь хоть в петлю вешайся! Поэтому, когда Александр Иванович обернулся к ней с улыбкой, бедняжка едва не разрыдалась, едва удержав нос от всхлюпывания. Не ему надлежало просить прощения и предлагать мировую, а ей, бесстыднице, только вот из-за волнения она не успела исправить положение, снова представив из себя грубую невежу. Катиш искренне пожалела, что так и не научилась красиво падать в обмороки, сейчас бы очень пригодилось хоть ненадолго потерять сознание и забыть о происходящем как о страшном сне. Выбора нет, нужно как-то пытаться вернуться в душевное равновесие, собраться с духом и показать себя хотя бы самой захудалой хозяйкой.
- Ваше сиятельство незаслуженно добры к моему безобразному поступку,  -губы княжны дрогнули. – Мне так жаль…, - ей действительно было жаль: и за то, что она сделала, и за то, что судьба так подло обманула ее мечты. Екатерина ожидала совсем другого, и клювоносый генерал совсем не отвечал ее романтичным представлениям о доблести. Не зная, как выйти из ужасного положения и справиться с одолевшей ее бурей горьких чувств, Голицына добавила чуть тише: - Простите, мне нужно удалиться. Я велю распорядиться подать ужин и чуть позже присоединюсь к вам. Papa, граф…, - легкий кивок головой каждому, и Катиш умчалась так же стремительно, как и появилась в парадной. У дверей в свою спальню она столкнулась с испуганной Глашей. Судя по  лицу крепостной, бывшей в распоряжении взбалмошной барышни, она успела подслушать сцену внизу и вернуться обратно, чтобы не получить взбучку.
- Чего встала как столп? – зло бросила расстроенная Голицына. – Заняться нечем? Так сбегай, поторопи на кухне. Гость прибыл, а у нас не готово ничего. И брось шиньон… Потом приладим. Ну, иди, быстро, быстро! Пулей!
Едва Глаша послушно убежала исполнять приказание, Катиш вошла в комнату и, плотно прикрыв дверь, сползла по ней вниз на пол, расплакавшись вслух. Как же так? Почему у нее ничего не получается? И где дядька Ефрем? С ним всегда легче, попроще… Как будто глоток ледяной воды хлебнула и дальше – ничего не страшно. Княжна перебралась с пола на кровать и, прижавшись щекой к подушке, затихла. Именно в такой позе ее нашла вернувшаяся Глаша и раскудахталась – мол, нужно спешно приводить барышню в порядок, уже с минуты на минуту подавать блюда будут. Екатерина снова позволила усадить себя перед зеркалом и на этот раз покорно восприняла заботу горничной о ее прическе, с тоской думая, как неловко и постыло пройдет для нее семейный ужин. Сменив один простой наряд на другой, княжна, судорожно вздохнув, спустилась и прошла до террасы, где Голицыны имели обыкновение трапезничать в жаркую теплую погоду. До нее уже доносился запах свежеиспеченных пирогов, как Катиш сменила первоначальный план действий и, подойдя ближе к застекленным дверям, прислушалась к прекрасно слышимой беседе, надеясь узнать, какое все-таки впечатление она произвела.

0

9

M-elle Голицына совершенно расстроилась из-за сущего пустяка, ибо иначе сцену у порога граф никак обозначить не мог. Милая, в сущности, барышня, она вызывала у Александра Ивановича искреннее сочувствие. Право, ему бы не желалось, дабы его визит связан был с неприятными воспоминаниями для сего симпатичного ему семейства.
- Екатерина Федоровна, Бог с Вами, оставьте…, - к сожалению, завершить речь утешения Остерман не успел, как опечаленная княжна упорхнула прочь. Генерал решил во что бы то ни стало увидеть, как большеокая красавица улыбается, ибо иного способа искупить вину за инцидент придумать ему пока не удавалось.
- Прости, дорогой мой,- подал голос князь. – Уж вырастил - так вырастил… Сладу никакого нет.. А что поделаешь? Без присмотру, все шалит, и мне пожурить иной раз совестно. Без того дитя матери не знало…
- Будет тебе, Федор Андреевич, - отозвался Александр Иванович, осматриваясь: усадьба воистину пришла в унылое запустение, тут сносить все начисто нужно, да новое здание возводить. – Славная девица. Прелести редкой, нрава живого. Не часто встретишь подобной искренности среди наших церемонных барышень. Что здоровье твое? Сергей говорит, приболеть давеча удумал, а я так гляжу –врет он немилосердно. Все еще бодр и духом, и телом, не смотря на лета.
- Господь с тобою, наговоришь еще тут,  -махнул рукой Голицын. – Пройдем ужо на свежий воздух, дождемся пирогов, - князь шаркающей походкой двинулся в сторону террасы. – Одно мучение - не жизнь, батюшка Александр Иванович, ежели бы не дочь, лег бы да и помер. А на кого я ее оставлю?
- Раненько ты помирать собрался, - граф последовал за собеседником, заложив руки за спину. – Уж шибко бодро бегаешь.
- Все шутки шутишь? Вот доживешь до моих годков, тогда поглядим, - добродушно проворчал старик, открывая застекленные двери и пропуская гостя вперед к наспех накрываемому столу.
- Мне, князь, столько не одолеть, - усмехнулся Остерман, устраиваясь в плетеном кресле. – Впрочем, на все воля Божия.
-Теперь может  одолеешь, - Голицын присел в другое кресло, глубокое и мягкое, похоже, специально вынесенное для него на террасу. – Слухи доходят, ты службу оставил. Займешься делами хозяйственными, не то же не все супруге одной порядки наводить.
- Не по своей воле ушел, - генерал помрачнел. – Нога замучила. Проклятая французская пуля…
- Не пуля тебя терзает, - князь, не смотря на возраст, сохранял светлую голову и прекрасно ориентировался в событиях. – Вы с Дмитрием1 пустое затеяли. Чего как дети малые кобенитесь? Зря на Барклая злословите. Не трус он и не дурак, а обиды Ваши на чины и вовсе – ребячество. И с французами что? Ежели государь повелел миру быть, так изволь подчиняться. Неужто бы при государыне Екатерине позволил бы себе подобное? При Павле Петровиче не нафрондовался? Александр Павлович ведает, что творит. Поверь старику.
- Я, Федор Андреевич, солдат. Мне понимать многое - ума не хватит, - голос графа принял ледяной оттенок. – Но одно скажу – брататься с французом не буду. На нас он зуб точит, и мы уже сошлись да не распробовали друг дружку. Буонопарте придет в Россию, князь. Ему всего мало, а что же русские? Ублажают Коленкура на пышных приемах! А Барклай мне еще под Чарновым так удружил2 - век помнить буду! Будто на француза служил, а на не русскую армию.
- Все-то ты сгоряча рассуждаешь, Александр Иванович,  да о будущем. Как оно будет, нам неведомо, и ты вперед батьки в пекло-то не лез, - Голицын проследил как на стол было поставлено первое блюдо с сочными пирогами, от которых валил горячий пар, и запах свежей выпечки поплыл над террасой. – Что-то Катиш не видать? Ох, и учудили вы нынче… Как бы совсем не заперлася у себя. Такое вот мне горюшко…
- Отчего же не устроишь невесту? – полюбопытствовал Остерман, глядя на проплывший мимо него самовар. – Или сговорились уже?
- Хоть ты не спрашивай! - с горечью произнес князь Федор. – Сам бы рад, кому вручить и дочь, и именьице, не бог-весть какое, но ежели бы в заботливые руки…
-Так за чем же дело стало? – граф придвинулся ближе к столу.
- Нужда велика. Нет приданого. Что с Чагина взять? Так, одни убытки, - Голицын сразу весь сник, отведя взгляд. – Да и ежели найдется добрый человек, в Катиш будто бес вселяется: изведет да выпроводит. Все Зорина-лешего влияние! Поздно заприметил… Приютил казака, в дядьки приставил, а теперь не девчонка, а истинный чертенок. Обучилась и стрельбе, и шашку видел, как таскала, с седла не стащишь… Где она видана, подобная стыдоба?
- Надо же, как занятно, - Александр Иванович с интересом посмотрел на несчастного отца. – Чудачеств у барышни сей немеряно, так то даже и дивно, и занимательно, - Остерман призадумался. – У меня в Петербурге часто молодежь собирается: и Голицыных со всех волостей, и Толстых, и черти кого еще. Выбирайся к нам, на север, привози свою Катиш. Берусь устроить ее супружество.
- Полноте шутить, батюшка, -Федор Андреевич разволновался.
- С чего бы мне нынче шутить? – граф вскинул голову. – Много добра от тебя видал и поддержки. Ты, чай, меня привечал, когда еще и не грезил я о титулах и богатстве. Всем вокруг Остерман, а тебе все еще Толстой. Пора бы и отплатить по чести. Да и дочь твою жаль. Пригожий ангел, что ей здесь среди подмосковного барства делать? Не чета им, не пара.  И приданое положим. В двукратном размере,  - генерал улыбнулся. – Не то уж шибко крутой норов, доплатить придется…

_________________________________
1  князь Дмитрий Владимирович Голицын, на 1809 год - генерал-лейтенант, друг А.И. Остермана-Толстого, после замены его Барклаем-де-Толли в должности командующего корпусом во время русско-шведской войны подал в отставку. Вместе с Остерманом-Толстым возглавил "антифранцузскую партию" в Петербурге.
2  после боя под Чарновом (24 декабря 1806 г.) отряд Остермана лишился всего обоза, захваченного французами по причине скорого отхода арьергарда Барклая от Сохочина. В этом сражении 5 тысяч солдат Остермана противостояли корпусу маршала Даву в количестве 20 тысяч человек.

Отредактировано Аркадий Кирпичников (16-07-2015 20:03:24)

+1

10

Катиш застыла у стеклянной двери, оставляя на ее прохладной гладкой поверхности запотевшие от дыхания пятна. Благодаря тому, что оформление входа представляло собой разноцветный витраж, разглядеть сразу за дверью фигуру притаившейся девушки было бы сложно. Княжна с душевным трепетом прислушивалась к разговору, и пыталась удержать рукой со страшным стуком бившееся сердце: говорили о битвах и политике, называли знакомые и незнакомые имена и названия, упомянули ранение, и самое страшное – Бонопартия! Дядька отрывками говорил о нем, да и что тут говорить? Она сама читала в «Вестнике Европы» о жутких событиях, происходивших пока за пределами границ Российской Империи, и все же таких близких и понятных, может быть, потому, что русская армия тоже защищала своих союзников от угрозы со стороны Франции. Голицына была полностью согласна с точкой зрения графа Остермана, ей тоже казалось, что мир с чудовищем, которое  делает несчастными стольких людей, есть ужасная ошибка. Казак как-то обмолвился, будто с таким миром и до войны недалеко, а вот теперь оказывалось, что подобные мысли одолевают не только ее, совсем молодую, малообразованную провинциалку. Война  - слово настолько же жуткое, насколько и таинственным образом щемящее сердце! Ах, если бы она была не она вовсе, а мужчина, то к своим шестнадцати годам обязательно имела бы награду! О, Катиш была уверена в этом! Голицына бы смогла прославить свою славную фамилию! Весь мир взметнулся перед ее глазами, и, как в явь, девушка услышала смертоносный свист пуль, грохот разрывающихся снарядов, тяжелое дыхание разгоряченной лошади, в последнем предсмертном хрипе пытающейся ударить грудью коня неприятеля, и яростный стук крови в виске. Какая пугающая и одновременно прекрасная мечта, от которой по телу проходит сладкая дрожь! А следом горечью разливается яд осознания, что никогда подобного в ее жизни не случится, и ничего-то она не увидит, кроме пыльных чагинских стен… Но даже такой вариант показался ей куда приятнее, чем то, о чем заговорили на террасе отец с гостем. Какой брак?! С кем?! Екатерина испугалась – до смерти, до холода в ладонях и дрожи пальцев. Замужество представлялось для нее нечто ужасным, концом жизни, рабством, одиночеством, пустотой, трагедией. Быть отданной чужому человеку в чужой доме, подчиняться чужим правилам, не сметь желать, не сметь мечтать, не сметь быть свободной в выборе… Нет, такой жизни княжна для себя не желает! Такая жизнь для нее подобна смерти!
- Нет, papa! – двери с тревожным хрустальным звоном распахнулись, и на террасе появилась Катиш с еще более горящими от гнева глазами, чем в парадной. Если там она буквально метала молнии, то здесь ее взор представлял собой необъятное всепожирающее пламя ярости, которое глухо к любым доводам. – Я никогда…! – Екатерина задохнулась. – Никогда, слышишь, papa! Как ты можешь торговаться мною, будто борзой? Я бесправнее твоих крепостных? А Вы! – княжна обернулась к графу, сжимая руки в кулачки. – А Вы! А от Ваших кислых шуток пироги сквасились!
- Катиш, - пробормотал растерянный батюшка.  –Ты подслушивала, дочка?
- Я?! – Екатерина облизнула пересохшие от крика губы. – Я… не подслушивала! Я услышала! И больше не желаю слышать подобное! Это низко… Низко продавать свою дочь! – Голицына, развернувшись, выбежала с террасы, рыдая в голос. Что же теперь делать? Как ни мягок батюшка с ней, этот мерзкий клювоносый убедит его выдать ее за одного из глупых лощенных господчиков, о которых с таким презрением отзывался дядька Ефрем. Он был в Петербурге, и видел их  -издалека, но достаточно, чтобы с уверенностью утверждать об их бездельности. Катиш вихрем залетела в конюшню и упала на ворох свежего, вкусно пахнущего бескрайним полем сена. Она закрыла лицо руками, не стесняясь плакать. Сверху послышалось беспокойное ржание ее любимца – серого в яблоках рысака Ганнибал, подарок богатых родственников на шестнадцатилетие княжны, составлявшего едва ли не единственную драгоценность Чагино.
- Что же мне делать, мой милый? –с отчаянием в голосе произнесла княжна. – Так бы и умчаться с тобой отсюда далеко-далеко… Да куда же поедем? Да и как же мы оставим батюшку? Может, Господь смилостивится, и его сиятельство осерчает? Пока мы тут с тобой прячемся, может, графа уже и след простыл? – Катиш села, утирая ладонями мокрые щеки. Какой все-таки ужасный сегодня случился день, а сколько было с утра надежд и ожиданий? Глупо было придавать столько значения, как оказалось неприятной персоне…

0

11

Никак не получалось у графа насладиться долгожданным покоем и разумною беседою. Ибо, что ни скажи, отовсюду выскочит чертом из табакерки неистовая, аки фурия, девица, и принимается буйствовать. Князя Федора стоило пожалеть от души – ниспослал Всевышний ему истинно наказание, неведомо за какие грехи. Так вот поглядишь да невольно порадуешься, что пока свои отпрыски на голову не свалились, и характер выказывать некому. На сей раз гневная обвинительная речь была короче первой, но зато куда более эмоциональней. У Остермана начало складываться впечатление, будто княжну воспитывал не отставной казак, а приблудный вольтерьянец – таких своенравных  барышень видать ему не приходилось. Строптива, упряма, гневлива и горазда слушать чужие разговоры. Александр Иванович вслед за Голицыным обратил внимание на то, сколько успела узнать Екатерина Федоровна,  и не сомневался в том прискорбном для чести мадемуазель обстоятельстве, что она некоторое время стояла за дверями. Не поторопился ли он обещать горемычному отцу устроить брачную жизнь его взбалмошной дочери? Однако, слово не воробей, отказываться сейчас от собственного предложения было бы непозволительной трусостью, что себе позволить генерал, снискавший славу неустрашимого, никак не мог. Кроме того, в чем-то его собственный характер был схож с привычками княжны, ибо граф прослыл за человека сумасбродного, резкого на отзывы, неуступчивого и своевольного, посему поведение девицы хотя бы оказывалось доступным его пониманию более, нежели томные и загадочные жесты, взятые из французским романов, на коии щедра была дворянская среда. Так что едва легконогая барышня умчалась прочь, Остерман приподнял ладонь, жестом прерывая поток извинений, и, демонстрируя снисходительное благодушие к произошедшему, произнес, поднимаясь с кресла:
- Федор Андреевич, Вашей вины тут совершенно никакой нет, равно как и Екатерины Федоровны. Я сам в свое время не имел за спиной ничего, кроме дворянской гордости, и при сём не допускал ни малейшего поползновения насмехаться над положением нуждающейся семьи моей. Обида девицы Вашей понятна мне, и раз уж в очередной раз я дал маху, то мне и исправлять. Прошу не возражать, ибо все же надеюсь я сохранить о себе доброе воспоминание в Вашем доме, и начать для сего следует с Вашего резвого дитя, - граф направился прочь с террасы, убедив Голицына не вмешиваться в процесс примирения. Для него юная m-elle наряжалась, ожидая приятного гостя, и оттого неловко стало Александру Ивановичу расстраивать чагинскую красавицу. Перехватив по дороге кого-то из слуг, Остерман полюбопытствовал, не видали ли, куда умчалась хозяйская дочь. На сей раз генералу повезло, и ему достался вполне слышащий и разумный представитель местного населения, указавший на покосившееся здание старой конюшни. Доски, из коих она была собрана, казались настолько трухлявыми, что на ум приходила невольная мысль не прикасаться к ним, дабы лошадиное обиталище не сложилось карточным домиком. Александр Иванович заглянул внутрь, надеясь или убедиться в успешном завершении поисков барышни, либо продолжить приусадебные розыски. На сей раз удача оказалась на стороне Остермана, и он смог использовать эффект неожиданного появления, коий доселе дважды практиковала на нем Екатерина Федоровна.  К сожалению, момент навряд ли можно было назвать удачным, ибо вместо гнева княжна пребывала в душевном расстройстве. Надо сказать, женские слезы действовали на генерала весьма неприятным образом. Он попросту не знал, куда себя деть в подобные моменты, особенно ежели становился их невольною причиной, чем супруга его постоянно пользовалось, и от того граф не сразу нашел подходящие случаю слова: не каждый день ему приходилось встречать плачущих в сене темпераментных княжон.
- Прошу Вас вновь простить меня, сударыня, - с порога покаялся Остерман, и, подойдя ближе, опустился рядом на пахнувшую пересохшей травой солому. Пора было налаживать доверительные отношения, ежели не хочет простыть за пустомелю, не способного сдержать простейшего обещания. – Не имел я намеренья особливо каким-либо образом оскорбить честь Вашу. Человек я малообразованный, все более с солдатами вести разговор привычен, и от того шутки мои сорта грубого и для Вашего слуха малоприятны, но уважение коее я испытываю и к отцу Вашему, и к Вам, пределов не имеет. Князь не рассказывал Вам как, будучи в Москве всячески опекал и выручал безусого преображенца, у коего из всего богатства лишь и было, что горячая голова да желание послужить Отечеству?

0

12

Надежды, что его сиятельство покинет стремительно покинет Чагино, не оправдались. Вот он, здесь, прямо перед ее заплаканными глазами. Катиш испугалась и, притихнув, попятилась к самой стенке, только вот недалеко удалось уползти – всего шага на два, как княжна уперлась деревянную перегородку. Голицына не понимала, что графу здесь нужно, и поэтому с возрастающим беспокойством следила за каждым движением гостя. Зачем батюшку покинул? Чего шастает? Один на один с незнакомцем ей еще оставаться не приходилось, обычно рядом все равно был кто-то из слуг. Может быть, от общего расстройства за все события сегодняшнего дня, Екатерина ощутила внутри себя доселе ей неведомую странную слабость и легкую дрожь в теле. Местная владычица не считала себя трусихой, и, тем более, бояться невыразительного графа ей было просто глупо, но сейчас она бы все отдала за то, чтобы дядька Ефрем, обычно обитавший на конюшне, поскорее закончил свой поход за перепелами. Его сиятельство заговорил первым, и оно неудивительно: душевные силы у княжны пребывали на исходе, так много истерик за раз она закатывать не привыкла. Катиш слушала примирительную речь, едва не разинув рот. К ней не часто обращались с таким почтением, предпочитая игнорировать вздорную девчонку, тем более, если учесть, кто находился перед ней: один из богатейших людей столицы, увенчанный славой генерал, для которого девичьи капризы вообще не должны были стать хоть на сколько-нибудь интересным предметом для внимания. Но все равно, когда граф решил устроиться на той же охапке сена, что и княжна, она, стесняясь подобного интереса к ее особе, отодвинулась чуть в сторону. Все происходящее оказалось как-то непривычно удивительно и вдруг Катиш потеряла присущую ей уверенность. Его сиятельство были так к ней добры, что ей стало стыдно и за свою вторую выходку. Господь милосердный, когда же она научится хоть немного сдерживать вспышки своего тяжелого характера! Граф говорил, а Голицына смотрела на него сквозь мокрые ресницы, и ее терзали совсем глупые мысли… Например, что нос у гостя совсем не такой уж и некрасивый, а в профиль так и вовсе напоминает римскую чеканку. Заданный вопрос так и вовсе раскрывал удивительную историю из жизни батюшки, который никогда особо о молодости не распространялся. Екатерина вдруг поняла, что ничего не знает об отце, и это тоже ее вина. Всю жизнь заботясь о собственных развлечениях, она всегда представляла родителя почтенным старцев, а ведь он не всегда сидел здесь, в подмосковной глуши. В глазах девушки появился блеск любопытства, и княжна, преодолев робость, немного подвинулась ближе к Александру Ивановичу.
- Papa совсем ничего не говорил мне… Я и не знала, - неуверенно произнесла Екатерина, тут же вспыхнула и, отведя глаза, быстро проговорила. – Вы прощены тут же будете, ежели меня простите. Не пойду замуж по неволе, лучше утоплюся, чем за нелюбимого, - все-таки княжна заставила себя снова поднять взгляд на графа, чтобы не подумал он будто это ее признание –всего лишь кокетство, а не искренность. – А то правда, будто под Чарново Вы сдержали натиск вражеских сил в десять раз русских превышающие и все равно убитых им оставили тысячи? А у Прейсиш-Эйлау Вы не отступили и отбили все атаки французов, пока наши союзники позорно отступали? – большие глаза Катиш смотрели с надеждой, что на сей раз ее жажда знаний будет удовлетворена наилучшим образом. Ведь не могут же слухи настолько врать! Пусть он и не совсем красавец и не имеет осанки и манер античных полководцев, но ордена же ему не зазря давали! Голицына нетерпеливо ожидала ответа, ощущая непривычный сердечный трепет. Кажется, случившиеся некрасивые сцены остались где-то далеко позади, и хотелось сейчас лишь одного –услышать повести о настоящих баталиях – без прикрас и бахвальства, как это любят делать заезжие мелкие офицеришки, пытаясь произвести на нее впечатление.  Катиш подобралась еще ближе к графу, совсем позабыв и про осторожность, и про первоначальный страх, обуявший ее. И не надо ей вовсе Леонидов и Македонских! Навряд ли бы горделивые цари эллинов стали бы приносить извинения женщине, а русский генерал ко всему в придачу обладал еще запасом благородства и терпения. Первоначальное непрезентабельное мнение княжны о госте принялось медленно, но верно меняться в лучшую сторону. Пусть он без орденов и в сюртуке с преглупым шарфом, не одеяние делает героя вершителем подвигов.

0

13

Александр Иванович приготовился было рассказывать истории из далекой своей юности, восхваляя достоинства князя Федора, дабы войти в доверие к барышне, и посему совершенно удивлен был услышать вопросы девицы, мало с ее отцом связанные. Еще того более поразительно графу было знать, с каким интересом и жадностию во взоре ждут от него повествований далеко не забавных и с жизнью во дворце связанных, а вполне себе желают знать подробности событий, о коих и в Петербурге-то не каждая дама высшего круга представления имеет. Нельзя сказать, будто бы Остерман особо польщен оказался подобным вниманием, скорее, наоборот. Удивление сие было с примесью легкого раздражения, ибо баталии, упомянутые княжной, никак не могли называться славной страницей летописи русских войск, и дело к вящей печали было никак не в доблести его солдат, в коей сомневаться не приходилось, и не в собственных ошибках, коии Александр Иванович в бою не допускал, сколь на беду достались им хлипкие союзники да немцев, полный штаб. Что с австрияка взять? Еще Суворов им в вину ставил неискоренимую привычку битыми быть, а что касаемо немцев, так и среди них были, как светлые головы, так и те, коим хоть кол на голове теши, и, стоит заметить, последних оказывалось поболя первых. Обе битвы оставили графу горькое послевкусие невразумительных итогов, и оттого столь невыносимо ему было заключение Тильзитского мира. Остерман не мог помыслить жизнь вне походных условий, а к вынужденному безделию еще примешивалось и ощущение отсутствия доведенной до логического итога войны, что ставило под сомнение и его храбрость как генерала, и его умения как тактика. Пребывая с юношеского возраста в самой гуще активной внешней политики империи, Александр Иванович с болезненной остротой воспринимал слишком стремительный взлет до генеральского ранга. Ему приходилось каждый раз прилагать более нежели иным усилий, дабы доказать и себе, и солдатам, что он в армии человек неслучайный. Лишив его возможности взять реванш у французов, государь невольно ударил по только начинавшему формироваться авторитету графа. Посему вопросы m-elle Голицыной никакого желания бахвалиться ответами не вызывали, скорее наоборот – Остерман поморщился, не скрыв неудовольствия: и сюда, в провинцию, доходят нелепые, приукрашенные слухи.
- Эдак, Вы про меня, сударыня, былины сочинять начнете, - скучным тоном отозвался генерал. – Превышай неприятель силы мои в десятеро, я бы, пожалуй, похитрее придумал диспозицию, нежели в лоб встречать француза. Что же до тысячи убитых, так-то, Екатерина Федоровна, мне неведомо. Я привычен свои потери считать, о своих солдатах думать, нежели о супротивнике, - куда рассерженнее продолжил Александр Иванович. – И моих утрат достаточно оказалось, дабы иметь нужду в отступлении. За одно могу быть уверен в полной мере: к рассвету, при отходе моем в Насельск, преследовать отряд мой силы француз не имел, - граф умолк, с удивлением обнаружив, что держит речь о боевых волнениях перед юною девицею, кояя разуметь в сём предмете ничего не должна, и все же, истинно диво, глядит огромными, будто блюдца, очами, невольно заставляя любоваться внешней прелестью княжны. Еще бы научилась рта не раскрывать –цены бы не было ей, давно важной замужней павой ходила бы. – Что же до Прейсиш-Эйлау, то в сём бою я едва пленен не был, проморгав заход с тылу, и от того, вспоминаю с досадою произошедшее тогда. Героизм фланга нашего единственно оправдан может вовремя подошедшей помощью. Из союзников у нас был лишь бравый корпус генерала Лестока, и я лично поручиться могу за храбрость пруссаков, поддержавших мои обескровленные войска. Посему тот, кто слухи распускает будто весь немец - трусливый олух, в бою не был и рассуждает о сём, сидя в мягких креслах у каминов, - Остерман умолк, на некоторое время оказавшись в оцепенении от воскресших картин, кажется, столь не далеких, но, тем не менее, прошло, ни много ни мало, два года. Буонопарте все также рыщет голодным волком едва не у самых границ, а он, боевой генерал, сидит в гордой отставке на куче сена, ожидая своего часа. Рассеянность графа в очередной раз увлекла его в мыслительные дебри, и Александр Иванович на время забыл, где находится, предавшись тоскливой ностальгии. Девицу рядом с собой Остерман заметил не сразу, а, увидев, как, оставив страх, она, наконец, проявляет доверие к сумасбродному гостю, усмехнулся: - Странные у Вас вкусы, сударыня. Непривычные для благородных девиц…

0

14

Катиш захлестывали чувства восторга и радости. Как будто и не было совсем двух некрасивых скандалов, а все сразу пошло так легко и гладко! Мечты услышать рассказ из первых уст об истинных сражениях начали сбываться! И вот уже и галстух не настолько глуп, и нос у гостя прямо-таки прекрасный, и даже очки на нем не портят впечатления! Пусть повествование оказалось кратким и не антично-героическим, все равно! И этих крох достаточно, чтобы княжну унесло на седьмое небо от счастья! Ей ужасно хотелось сказать что-нибудь умное и заставить его сиятельство разговориться больше сказанного. Только чем вот блеснешь? Не будешь же закатывать новую истерику, добиваясь уступок? В третий раз можно оказаться у разбитого корыта, неизвестно, каков запас терпения у графа.
- То не я сочиняла, -смутилась Голицына. – Я что слышала и читала, о том и спрашиваю! Сколько бы французов не было тогда, все равно… Вы выстояли против великих полководцев, лучших из всех! Против Вас целый Даву сражался, а Вы все равно ему не дались! Я вот не верю совсем, будто наша армия хуже бонапартиевой! Все, кто нас посещают, да и дядя Сергей тоже…, - она нетерпеливо махнула рукой в предполагаемую сторону Кузьминок. – Все охают да ахают! Ах, силен Бонопартий! Ох, надавал он нам лещей! А я так думаю: если нам лещей надавали, то негоже им пропадать! Сварить из них уху и накормить французов, пока из ушей не полезет! – получив упрек за высокомерное отношение к союзникам, Катиш слегка покраснела, но с новым жаром кинулась отстаивать свою точку зрения. – Я и не говорю, что все иноземцы трусы! Но они побеждать не умеют! Так как римляне! И как русские! Выходят на поле брани, а сами так и думают, как бы поскорее обратно к пирогам и капусте? Кто победы не знает, и полноты своей храбрости тоже оценить не может! – фантазия девушки разгоралась со страшной силой. Иноземцы представлялись ей хлипким, дохлыми и тщедушными, а солдаты под предводительством храбрых «наших» генералов высились спартанскими колоссами, уступившим французам исключительно из жалости к последним. – Пусть только сунется сюда этот корсиканец! Мы его шапками закидаем! – княжна не совсем помнила смысл выражения про шапки, которое как-то услышала от дядьки, но оно ей очень понравилось. Картина, когда враг тонет в куче бобрового меха, представлялась солидной и гордой. Катиш хотела сказать что-то еще, но заметила отсутствующий взгляд графа. Кажется, он о чем-то задумался, и Голицына, совсем недолго поколебавшись, потянула пальчики к его рукаву, чтобы дернуть за него и привести в чувство. В этот момент его сиятельство неожиданно обратился к ней, и Екатерина вздрогнула. Пальцы застыли совсем рядом от черного сукна. Она не поняла усмешку в свой адрес и медлила с ответом. Смеются над ней или одобряют?
- Чем же странны? – фыркнула девушка. – Я других не знаю. Танцы не люблю. Что в них занимательного? Скукота. Музицировать тяжело, мне все эти закорючки запоминать совсем не весело… Читать батюшка не велит, хотя…, - она понизила голос. – Я у него всю библиотеку перетаскала. Много по-французски, но и русские есть. А больше-то и нечего делать, а с дядькой Ефремом хорошо. То покажет, как правильно пороху засыпать, а еще как затыльником бить после выстрела, чтобы проломить голову…, - Катиш продемонстрировала навык в воздухе, используя невидимый пистолет. – Мы на тыкве пробовали! Мне пока силы не хватает, но если что –все равно постоять за себя смогу! Вы бы видели, как я стреляю! – по-детски похвасталась Голицына. – Дядька хвалит глазомер! Говорит, хорошо угадываю расстояние! Я и шашкой… немного могу, - княжна смущенно принялась теребить платье, как будто рассказывала о новой вышивке шелком. – Несколько неловко получается, но скоро привыкну! Дядька сказал, что славная казачка получаюсь! – новая амазонка совсем разговорилась, почувствовав то чувство утреннего доверия, которое испытывала к еще незнакомому ей человеку, но которого она приняла со всем восторгом юности. – Вы уж батюшке скажите, что меня никуда везти не надо, - Катиш принялась преданно заглядывать в глаза генералу, надеясь окончить дело миром. – Если я встречу кого, так чтобы, как у девиц в романах, что прямо вот дышать нельзя, то сама повинюся и в ноги упаду. Ведь нельзя не по любви! Грешно, мне матушка Ефросиния говорила! У них барышня одна была, так вот, чтобы ее не отдали постылому и чтобы грех на душу не брать, постриглась в невесты Христовы, а мирское так забыть не смогла. И не монахиня, и в мир возвращаться боится…

0

15

Мягко говоря, m-elle Голицына продолжала удивлять Остермана. Возможно, ежели бы подобная сцена происходила в семье многочисленных знакомых его по военному поприщу, найти разумное объяснение оказалось бы куда проще. Обнаружить же среди пасторальных мирных пейзажей, должных порождать тишайших дев, новую Орифию1 было весьма поразительно. Графу показалось забавным вывести ее в свет. Любитель эксцентричных выходок, он не хотел упустить возможность противопоставить томным барышням яркую естественность, обнаруженную им среди чагинской ветоши. Впрочем, отказать ей в разумности суждений было бы верхом несправедливости. Барышня высказывала вполне зрелые для ее юного ума идеи, с присущим эпохе преклонением перед всем французским. Александр Иванович армию Наполеона великой не считал, равно как и его маршалов, полагая русскую доблесть большей, нежели ту, коюю выказывали в свое время римляне. Большего патриота, чем родственник Кутузова, в Петербурге сыскать ныне сложно, но патриотизм его был совершенно не квасного свойства, оттого легкая восторженность в словах девицы вызывала неприятные ассоциации с наивной глупостью. Остерман собрался было прервать княжну резким замечанием, как разговор ушел в совершенно иное русло, и генерал едва успел слегка податься назад, дабы при демонстрации боевого навыка Екатерина Федоровна не засветила ему по лицу. Происходящее начинало походить на страшную нелепицу. Молодая, хорошенькая мадемуазель благородного происхождения прекрасно знает, где у пистолета затыльник, и как его возможно использовать. Граф поправил очки, удивленно сморгнув. Подобного ему встречать не приходилось. Какие цели преследует казак-воспитатель- понять сложно, но под его присмотром растет форменная солдатка. Теперь Александр Иванович сам не понимал, что ему сложнее представить: m-elle Голицыну с шашкой в руке верхом в чистом поле или музицирующую простецкий вальс для присутствующих в гостиной? Оба варианта не успели уложиться в голове, как княжна выпустила на неотошедшего от изумления Остермана мощные резервы в виде своих прекрасных больших глаз и столь невинного заискивания, что граф растерялся. Всматриваться в миловидное лицо Екатерины Федоровны хоть и было занятием в высшей степени приятным, но все-таки следовали соблюсти приличия, если уж оные ей малознакомы.
- Вы ставите меня в сложное положение, сударыня, - Александр Иванович отозвался на просьбу с небольшой заминкой, пытаясь выбрать оптимальный вариант между необходимостью отвести взгляд от барышни, и в то же время проделать сие настолько ловко и деликатно, дабы не выдать поспешностью действий посещающие его мысли, не совсем приличествующие гостю в доме. – Дав слово князю представить Вашему взыскательному вкусу выбор партии, я не имею возможности пойти на попятную. В то же время принуждать Вас было бы, безусловно, небогоугодным делом. От того предлагаю следующую кондицию, кояя, кажется, сохранит и мне лицо, и Вам честь: не откажите погостить вместе с отцом в моем доме, без обязательств и требований, а всего лишь в качестве ответного визита вежливости. Не прошу ответа немедля же, но хотелось бы услышать оный до отбытия, - Александр Иванович имел основания полагать, что в подобном невинном виде предложение окажется принятым. Более того, граф имел в виду сотворить симпатичную партию. Особняк генерала на Английской набережной часто посещал князь Николай Михайлович Голицын. Девятнадцатилетний прапорщик лейб-гвардии Егерского полка, над коим шефствовал князь Багратион, приходился сыном от прежнего брака нынешнему супругу единственной сестры Остермана-Толстого - Натальи. Юноша отличался отвагой, храбростью и простотой в беседе, чем расположил к себе графа, предпочитавшим подобное общество любым статским господам при лентах, ведущим напыщенные речи о том, в чем ни беса не разбираются. Отчего не попробовать устроить сие дельце? Замысел показался Александру Ивановичу вполне занятным и, главное, исполнимым. Устроить пару вечеров с танцами, сотворить внушение Николаю, обсудить с князем Федором размер приданого, а юная особа, ставшая предметом столь сложных договоренностей, в конце концов, обретет счастие, коее сама пока себе не представляет.
-Пока же имею обоснованную надежду, что, не смотря на неудачную шутку, пироги все еще вполне пригодны в качестве угощения, от того хотелось бы принять их от Вас, как хозяйки славного Чагино. Позволите предложить Вам руку? – генерал встал на ноги и протянул открытую ладонь княжне.

__________________________________________
1 в древнегреческой мифологии одна из цариц амазонок

0

16

Екатерине показалось немного странным, что его сиятельство не удивился подробностям ее увлечений. Ну и пусть! Все лучше, нежели, когда какой-нибудь господинчик пучит глаза или важная дама презрительно оттопыривает губы, заслышав о бравой всаднице из Чагино! Обида, злость, недоумение, слезы и вдруг – такое искреннее доверие! Голицына сама не понимала, что с ней такое сегодня происходит. Первые бурные волны улеглись, и гладь души стала тихой и покорной, слегка испуганной и осторожно любопытной. Все так странно и необычно: конюшня, незнакомый и все же такой понятный герой, сначала казавшийся уродливо ужасным, до смешного глупым, а теперь она рядом с ним чувствует себя неловко, растерянно, сердится на себя же, заискивает, смущается… Ой, неладное, что-то с тобой, княжна! Ой, держи сердце, пока не упорхнуло! Кто бы сказал, кто объяснил, с чего вдруг все вокруг то вспыхивает яркими пятнами, то темнеет, как ночью? И взгляд бы от него отвести, чтобы не казаться назойливой, и никак не может, будто привороженная смотрит в темные глаза графа, странного цвета, похожего на полированную вороненую сталь, отливающую яркой синевой, и словно сама не своя становится. Вихрем в голове мечутся мысли, легкость в теле такая, что хоть сейчас взлететь сможет сизой голубицей… Ах, кто скажет, что же это – внутри жар, но пальцы коченеют от холода? Слова путаются, хотя нужно сказать – умное, правильное, вежливое, отблагодарить за прощение, проявить, наконец, гостеприимство, поддержать нескучную беседу… Все, чему учила важная француженка из Кузьминок упорхнуло из памяти, освободив место для теплого, мягкого света, который сейчас же хочется выпустить из себя прочь, и просто смеяться, схватив протянутую ей ладонь и прижав к пылающей невидимым пламенем груди. Ох, как невозможно глупо и стыдно… Дядьке бы Ефрему на себя пожаловаться, так вот упер его леший непонятно куда! Кто бы ей сказал и объяснил, как опасны подобные симптомы? Кто бы поведал, что за страшная болезнь подкралась к бедной Катиш? Лихорадка, равная силе черной чуме, не щадит она от сотворения времен никого, косит страшным лезвием жатву более обильную, нежели смерть, и нет противоядия ей, нет лекарства от нее… Вот его сиятельство уже возвышается над нею, зовет обратно к батюшке, а она, маленьким хомячком, смотрит на него глазами-блюдцами и не знает, на что решиться. Предложение, которое, чуть ранее показалось Екатерине ужасно оскорбительным, теперь выглядело, как приятное путешествие… Почему бы и нет? Почему бы и не увидеть, чем живет Петербург…и каков генерал там, в столице? Перед глазами мелькнули ордена, мундир, военные трофеи… Пропала княжна, словно в омут прыгнула с головой.
- Я сейчас же скажу..., - голос-то дрожит, и вроде чего бояться, но сладко и страшно соглашаться, как будто продала душу Екатерина, и не знает кому –ангелу или бесу? – Ежели крест Егория покажите, то поеду! В гости…, - добавила Голицына, чтобы не думал граф, как будто уговорил ее согласиться стать супругой светских безделок. Княжна немного поколебалась, но все-таки робко положила свои пальчики на ладонь генерала. Простой жест, чтобы всего лишь помочь ей подняться, превратился в какое-то волшебное таинство. Сердце почти остановилось и застонало от неведомой муки. Никогда еще она не ощущала ничего подобного, и никаких ни пирогов, ни Петербургов не хотелось сейчас, только вот так стоять соляным столпом да краснеть словно нашаливший ребенок. Чтобы скрыть свое непонятное ей самой состояние от взгляда его сиятельства, княжна стремительно схватила генерала под руку и уткнулась лицом в рукав его сюртука.
-Как бы батюшка не увидал, что ревела, - неуверенно произнесла Голицына. – Так стыдно… Papa опечалила, Вас обидела…,  -запах потертой запыленной грубой ткани казался слаще любых благовонных фимиамов. Катиш сомлела: еще чуть-чуть, и она научится без причины падать в обмороки. Верный Ганнибал, наверное, смотрит сейчас из стойла и опасается за душевное здоровье хозяйки. – Пирогам не сделается ничего..., -перешла она на шепот от волнения. – Я соврала… Они не скиснут совсем… И шутки у Вас не кислые… Только галстух…преглупый весьма… Пойдемте на террасу, не то чай простынет…, - Голицына потянула графа прочь из конюшни. Ох, поскорее на свежий воздух, придти в себя, вдохнуть, прогнать наваждение, пока совсем не натворила чудных дел. Может, под отцовским взглядом вернется ее прежняя уверенность и беспечность? Рядом с бедным седым батюшкой всегда сил прибавляется. Кто кроме нее надёжой ему будет?

0

17

Александра Ивановича от сей барышни начала брать легкая оторопь. В ней все проявлялось удивительно и сумасбродно. Казалось, вовсе неведомы m-elle Голицыной никакие правила приличий и все подчинено в нраве ее было одному сиюминутному порыву. Такие умеют кружить головы, и хорошо еще, что пока не сознает своей власти, иначе быть очередной ветренице, а граф до сих пор являлся сторонником соблюдения строгой морали: крепкого спиртного не пил, азарту подвержен не был. Поставив во главу угла жизни умеренность, Остерман всеми силами возможными старался повлиять и на молодежь, чувствуя по возрасту и статусу обязанным давать вразумительные наставления, но вот что сказать сей барышне, ему пока на ум не приходило. И упрекнуть ее не в чем, ибо каждому поступку княжны есть объяснение, и все же казачьи ухватки благородной девице совершенно не к лицу. Есть от чего задуматься.
- В сём случае ехать придется непременно, ордена с собой не вожу, посему желание Ваше исполнить возможно будет лишь в Петербурге, - генерал оказался слегка польщен тем обстоятельством, что даже в подобной глуши о нем ходит слух, и даже не столько из себялюбия, сколь от усталости представать исключительно в облике обладателя крупных средств. Подмосковье считало поместья Остермана, северная столица –количество пышных балов, боевые заслуги мало интересовали пресыщенную слухами публику, от того, верно, приятно слышать было от столь юного создания просьбу совершенно патриотического, а не корыстного свойства. Обдумать толком мысль Александр Иванович не успел, ибо прелестная особа приняла предложение, воспользовавшись помощью графа, дабы подняться. После же последовали некоторые мгновения замешательства, коии впоследствии генерал невольно вспоминал, пытаясь отыскать именно в них ту недолжную быть пересеченной границу. Ныне же ничего, кроме некоего обоюдного, кажется, стеснения, отчего-то не предполагалось. Возможно, его предложение руки оказалось излишне настойчивым. Тогда с чего бы ему самому так близко принимать к сердцу происходящее? Форменная глупость. Мгновение исчезло, будто снесенный ветром просыпавшийся порох, сменившись еще более поразительной картиной. Остерман едва ли успел моргнуть пару раз, как совсем рядом с ним, собственно, даже недопустимо близко, оказалась княжна, сама, похоже, не осознававшая, что подобное поведение чревато двусмысленным объяснением. Александр Иванович, будучи в деликатных случаях тактичным человеком, не мог заподозрить Екатерину Федоровну в корыстном намерении соблазнить гостя, упаси Господь, от подобных подозрений в адрес дружественной и почтенной семьи! Но ощущать мягкую, теплую доверчивость едва ли не прижавшейся к нему девицы было излишне суровым испытанием для практически родственных чувств со стороны Остермана к Голицыным, и оттолкнуть - не оттолкнешь, и слушать ее нелепый шепот, перескакивающий от пирогов к галстуху, совершенно невозможно. Что случилось с внезапно приручившейся фурией? Какие слова либо действия возымели на нее столь необыкновенно чудной эффект? Путаясь в предположениях, граф собрался было намекнуть о необходимости вернуться к заждавшемуся князю, и с радостию услыхал, как его опередили в сём благородном намерении.
- Напрасно переживаете, Екатерина Федоровна, - генерал попытался свести на нет сумбур ситуации. – У Вас вполне ясный взор, а румянец присущ горячему темпераменту. Федор Андреевич не заметит никаких перемен, ежели Вам не вздумается вновь взгрустнуть, но мы с Вами подобного не допустим, не правда ли? Никаких обид Вы не совершили, и оттого не о чем, сударыня, печалиться. Меня, верьте на слово, более беспокоят Ваши слезы, нежели то, как самоотверженно княжна Голицына защищает покой дома сего, - Остерман позволил вести себя прочь из конюшни, не настаивая на ведущей роли, дабы не вызвать очередную вспышку негодования. – Галстух? Вполне обычный. Впрочем, Вы правы, мне в мундире привычнее, посему сей предмет туалет может и не слишком украшать мою солдатскую физиономию, - генерал вел под руку юную m-elle к террасе, довольный тем, что смог уладить дело с полным отсутствием потерь у обеих сторон. Все же доброе слово и кошке приятно. Впрочем, озвучивать вслух народную мудрость Александр Иванович не стал, иначе воистину ему сегодня глаза выцарапают. Князь Федор, тем временем, с беспокойством блуждал вокруг самовара и, надо сказать, был весьма доволен увиденным зрелищем, ибо унылый лик его приобрел приличествующее старцу выражение умиротворения.

0

18

Катиш, прочно схватившись за рукав его сиятельства, ступала важно и гордо, как будто они не пересекали двор чагинской усадьбы, полный разнообразной мелкой домашней живности и дворни, а шли через дворцовые анфилады. Княжна с упоением представляла, как расскажет вечером дядьке Ефрему о доброте генерала и будет хвастаться его вниманием к ней. Не каждый день удастся увидеть георгиевского кавалера, и выпутаться из неприятных историй, сохранив к себе доброе расположение. А еще обязательно поведать о странных переменах, происходящих в ней и моментально исцеленных прогулкой с  графом до террасы. Какой-то глупый восторг переполнял Катиш, ей хотелось прыгать на одном месте, вертеться юлой и без умолку болтать чепуху – о том, как она упала с Ганнибала прямо в лужу и напугала свиноматку, и о том, как потешно перепугались работавшие в поле крестьяне, услышав пальбу из пистолетов, когда княжна с дядькой затеяли состязание по меткости, и как с балкона бросила Голицына цветок в глиняном горшке в очередного франтика, приехавшего по ее душу. Все хотелось рассказать, а еще больше - обо всем порасспрашивать…
- Вы тогда не носите галстух, - важно принялась советовать девушка. – Если в мундире лучше, то тогда приезжайте в мундире! А в мундире и должно быть лучше, - пустилась она в рассуждения, чтобы не захлебнуться от невнятной радости. – Потому что суртук смешной, и носят его те, кто трусят и избегают проливать кровь за отечество! Таких уважать нельзя! И суртук то есть уважать тоже нельзя! А мундир… он же…, - голос ее дрогнул. – В нем же сердце было, когда оно отважно на врага смотрело, значит, он наполнен храбростью, и говорит собой, что перед нами доблестный рыцарь и защитник… И у Вас не солдатская физиономия, - вдруг рассердилась Екатерина. – Не говорите так на себя! Я Вас когда увидела и не подумала, что ваше сиятельство…, - княжна запнулась, ей не хотелось снова сказать графу что-нибудь неприятное. Очки, штатское платье, птичий, то есть римский, нос - конечно, его сложно принять за военного! – То есть… Я поняла, что приехал благородный господин, но чтобы это были именно Вы… мне совсем не пришло в голову! Ах, да не слушайте меня! Я совсем не понимаю, какие глупости говорю! – Голицына покрепче вцепилась в руку генерала. Несмотря на ужасное волнение, ей хотелось, чтобы дорога до террасы была бесконечной. Что-то было маняще новое и необычайно приятное в этой прогулке, и первый раз за день вдруг отпала надобность в дядьке: обычная потребность княжны во всем советоваться со старым казаком совсем испарилась, и она ничуть не удивилась этому обстоятельству. Все равно он не знает, как увлечь собой целого генерала и выспросить у него новые подробности громких сражений, а ради этого Катиш готова была ужом извернуться! Настоящий бой куда интереснее, чем стрелять по зайцам! От пережитых впечатлений Голицына успела проголодаться. Княжна поняла это, когда ощутила запах свежеиспеченных пирогов. Вид обрадованного ее возвращением отца еще больше способствовал желанию девушки перечеркнуть прошедшие сцены как страшный сон и попробовать начать все сначала, тем более что сейчас она ощущала к гостю совсем другую палитру чувств, смотря на него с интересом, ожиданием  и восхищением. Выпустив руку графа, она легко взбежала по ступеням на террасу, быстро чмокнула батюшку в щеку и, схватив самый большой сочень, забралась с ногами на подушку, положенную в широкое плетеное кресло. Сочное, тяжелое тесто обжигало пальцы, тяжелый запах осетрины щекотал нос. Для сегодняшнего долгожданного визита, и на обед было затрачено больше привычного. Papa, обрадованный тем, что все-таки совместная трапеза случится, немедленно дал знак подавать бульон с индейкой, пока не случилась очередная размолвка, и непредвиденные расходы не пропали даром. Екатерина задумчиво жевала пирог, не сводя глаз с его сиятельства.
-Правда, что когда Измаил взяли, то шесть дней в Дунай мертвых скидывали, так их много было? И что пленных не брали  -всех штыками перекололи? – в глазах девушки мелькнула злая радость. Их всех рассказов дядьки штурм османской крепости был одним из самых любимых, и она с нескрываемым восторгом готова была слушать его бесконечно, каждый раз, как в первый, переживая, шаг за шагом, все события, вплоть до безоговорочной победы русского оружия.
- Катиш,  - строго одернул батюшка. – О таком не спрашивают. Тем паче за столом и тем паче уставшего с дороги гостя.
Княжна поджала губы, но все-таки посмотрела в упор на графа, ожидая ответа вопреки возражениям отца. Ей хотелось, чтобы он отозвался, и не столько ради любопытства, сколько ради желания в очередной раз услышать, как генерал становится на ее сторону.

0

19

Удивительного в страсти девиц к расшитым золотом мундирам ничего не было. Подобно сорокам, пытающимся утащить к себе в гнездо блестящие вещи, стайки барышень «охотились» за с иголочки одетыми представителями, как правило, кавалерийских частей. Остерман водил в бой пехоту, всегда принимавшую на себя самые тяжелые участки боя, ибо до сих пор штык – верный кузнец побед Суворова – решал исход упорных сражений, когда ни одна из сторон не собиралась упускать случая одержать победу. В полевых условиях принятому мундиру французского покроя генерал предпочитал мундирный сюртук по примеру прославленного родственника Михайло Кутузова – в нем и удобнее, и не выглядишь, будто расписной попугай. К вящему удовольствию Александра Ивановича m-elle Голицына изложила совершенно другие причины ее симпатии к традиционному воинскому обмундированию, чем в очередной раз заставила графа предположить, что из нее получится вполне удовлетворительная жена для офицера. Свою супругу, бывшую фрейлину, Остерман терпеть не мог за придворную манерность, раздражающую страсть к французскому и особую любовь к пустоголовым представителям европейских держав, наводнявших его дом, когда графиня бывала в столице. Слава Богу, ее слабое здоровье не позволяло долго играть на терпении генерала, и она пропадала на югах или немецких озерах.
- Не будьте столь жестоки к статским, сударыня, - ответствовал на размышления спутницы генерал. – Каждый хорош на своем месте, ежели исполняет службу со всею ответственностию и искренностию человека честного. Ежели же попадется дрянь, то никаким мундиром оную не прикроешь, - говоря подобное, Александр Иванович не имел в виду никого конкретно. У всех генералов в их не очень узком кругу имелись несогласия, недоразумения и даже открытая неприязнь, но Остерман никогда не позволял себе личным впечатлениям отражаться на службе. Он не отвечал на обиды, молчаливо соглашался с подчинением младшему по чину, стоял под пулями вместе со своими солдатами и честно высказывал все свои выкладки по диспозиции, не настаивая на них, но поддерживая обдуманными доводами. Скромность пристала воину, и не ложная, не фальшивая, а естественная – по природе характера. В случае гнева либо досады граф предпочитал ничего не сказать, нежели разжигать в и без того накаленной штабной среде пожар взаимного неудовольствия. Именно сей способ выбрал он, дабы снова не взбудоражить постоянно вспыхивающую девицу, спровоцированную совершенно невинной фразой про физиономию. Остаток пути по террасе прошел в молчании со стороны генерала, мысленно уже сидевшего за обеденным столом и вкушающего от чагинских щедрот. На подходе к террасе Екатерина Федоровна его покинула, и Александр Иванович, посчитав инциденты сегодняшнего дня исчерпанными, расположился за столом, напротив князя Федора. Не став перебивать аппетит пирогами, граф терпеливо дождался прибытия бульона, поданного по столичным традициям в чашках, и особенной гостьи – фаршированной рисом индейки. Жидкие супы генерал за пищу не почитал вовсе, с них одно баловство, а вот мясо - совсем другой натюрморт. Да ежели бы к оной птице поднести еще круто сваренной гречневой каши, щедро сдобренной конопляным маслом, считай из-за стола пойдешь сытым и довольным, и не надо никаких разносолов, в изготовлении коих изощряются лучшие петербургские фамилии. Княжна вкусы Остермана явно не разделяла, и принялась за пироги до появления прочих блюд. Александра Ивановича подобный нарочитый mauvais ton теперь начал всерьез сердить. Одно дело увлечения девицы, и совсем другое – поведение в обществе. Когда сам себе предоставлен, хоть на голове скачи, а при людях – будь любезен, соблюдай элементарную вежливость. У графа в бытность его на военной службе в корпусе царила безупречная дисциплина. Будучи сам человеком строгих нравов, генерал внушал собственному окружению и вверенным ему лицам подобное же отношение к порядку. Когда же вальяжно расположившаяся в кресле m-elle Голицына, ко всему прочему завела беседу, не приличествующую случаю, тем более, что о собственных «похождениях» Остерман распространяться не любил, чаша терпения Александра Ивановича оказалась переполненной. Едва бульон с приборами оказался расставлен на столе, граф, вскинув голову, посмотрел в упор на Екатерину Федоровну, разглядывавшею его все это время, и весьма жестким тоном произнес:
- Сударыня, извольте сесть прямо, не жевать во время того, как говорите, не задавать вопросы из глупого любопытства, и не рассматривать меня столь внимательно, будто я узорами расписан.

0

20

Получив столь жесткую отповедь, Катиш замерла с куском пирога в руках, округлив глаза. Первый раз ее поставили на место таким категоричным образом. Княжна привыкла к тому, что отец лишь ласково пожурит расшалившееся дитя, дядька крепко и смешно ругнется, а француженка подожмет губы, и на этом процесс «распекания» закончится, а тут вдруг самодержавную Голицыну резко одернули, да так строго, что она, одновременно растерянная, рассерженная и смущенная,  в кои-то веки не знает, как вести себя в ответ. Вроде и злиться не за что, Екатерина сама понимала, насколько неприлично повела себя, и огрызнуться не чем – сам граф вел себя вполне достойно, так что девушка смешалась и покраснела, отложив пирог в сторону. Бросив робкий взгляд на молчавшего батюшку, сосредоточенно хлебавшему бульон и делавшему вид, как будто ничего не случилось - значит, даже отцу пришлось по душе поведение гостя - Катиш еле слышно вздохнула, и, спустив ноги с кресла, придвинула его к столу, после чего взялась за ложку.
- И вовсе я Вас не разглядываю, - еле слышно пробурчала княжна. – Зачем Вы мне - без узоров? – она некоторое время вяло водила прибором в чашке по кругу, задумавшись о разных несвязанных между собой вещах: о заскучавшем в стойле Ганнибале, о том, куда же все-таки пропал дядька Ефрем и когда она поедет в Петербург, чтобы увидеть крест святого Георгия? Голицына не сразу услышала, как отец ласково позвал ее, и, подняв на него глаза, как будто во сне спросила:
- Прости, papa, что ты говоришь?
- Говорю, ты сегодня будто сама не своя: то бузишь, то вот притихла. Хорошо ли себя чувствуешь нынче? – князь Федор давно уже бросил тщетные попытки понять логику действий дочери, и каждый раз спрашивал напрямую, что ее беспокоит. Доверительные отношения в семье Голицыных до сегодняшнего дня ничем не омрачались, но сейчас Екатерине сложно было объяснить свое поведение и себе самой, не то, что батюшке, поэтому девушка решила соврать.
- Все замечательно, papa, - Катиш улыбнулась, быстро и не очень искренне. – Не очень люблю бульон, поскорее бы подали десерт, - и чтобы пресечь дальнейшие расспросы, княжна поторопилась попробовать завести светскую беседу. – Как поживает Сергей Михайлович? Что нового в Кузьминках? – голос княжны звучал  нейтрально и скучно, она, наученная горьким опытом, не смотрела на его сиятельство, продолжая бесцельно мешать суп. Вообще, Голицыной было абсолютно безразлично, чем занят ее сколько-то-там-юродный дядюшка, которого она видела  редко, по большим праздникам, предполагавшим сбор всего семейного клана с округи, но другой нити поддержать разговор у девушки не было. Конечно, ей бы хотелось задать уйму совсем других вопросов, которые живо интересовали ее, и если бы граф пребывал в более благодушном настроении, она бы не оставила попыток вызнать у него подробности военных перипетий. Пока же оставалось довольствоваться надеждой задобрить своим поведением строгого генерала, пока он не передумал брать с собой в Петербург чересчур свободно относящуюся к этикету княжну. Чувствуя, какие грозовые тучи сгустились над безвинным обеденным столом, Федор Андреевич решил вмешаться, чтобы не прослыть нерадивым хозяином.
- Вот воистину и смех, и грех: сколько времени ты уж у нас, а мне, старому пню, и расспросить тебя толком некогда! Спасибо дочке –подсказала! Что там Сергей? Вишь, как жизнь повернулась… Уж как мы все ликовали, когда государь сосватал ему Авдотью. Жена-красавица, дом  -полная чаша, и все же не призрел Господь на добрые дела его… Грустно подобное. Взбалмошные девицы – прямо печаль и забота стали, ежели не для отца, так для мужа, - князь бросил осуждающий взгляд в сторону наследницы. Катиш надула губы, но промолчала. – Как здоровье графинюшки? Что нового в столице? Давно ли видел императора? Каков он нынче? Я его совсем дитём помню, - Федор Андреевич улыбнулся, вспоминая прошлые дни блестящей «екатерининской» юности. Появившаяся следом на столе индейка тоже внесла свою лепту в доброе расположение духа князя, все еще верившего, что дочь, наконец, угомонится, и остаток дня пройдет в спокойной беседе и воспоминании общих знакомых. – Чем думаешь занять свою бедовую голову? Тяжко вам без войны-то..., - с явным неудовольствием заметил Голицын. – Вот уж точно, воспитал себе батюшка Александр Васильевич достойных «сынков». Сам не мог ни дня без боевого угару, и вы, как умалишенные, за смертью бегаете.
- Неправда! - вдруг не выдержала Катиш. – Это смерть от русской армии бегает! – и тут же, испугавшись своей выходки, снова умолкла.

0

21

Александр Иванович не ожидал столь печальных последствий от преподанного им урока манер. Визит к князю начинал приобретать мучительный характер, как для гостя, так и для принимающей стороны. Неугомонная любительница острых ощущений вдруг сникла, и над обеденным столом сгустились тучи, что, впрочем, ничуть не испортило вкуса поданных блюд. Разумеется, тягостное молчание никак не входило в перечень развлечений, запланированных Остерманом на сегодняшний день, и граф попытался было придумать новую тему для беседы, но его опередила Екатерина Федоровна, чем весьма обязала генерала, фантазия коего на поверку оказалась приспособлена исключительно для собственных чудачеств да и то от скуки. Князь тут же подхватил старания дочери выровнять неловкость, буквально сыпля артиллерийским градом вопросов. «Родственные» беды Голицыных рьяно обсуждались и в Москве, и в Петербурге. Надо признаться, основания к сплетням и слухам имелись, ибо редко, кто из представителей сего зело обширного семейства, перечислить коих, не запутавшись в генеалогических хитросплетениях, представлялось бы затруднительным и обладателю наиточнейшей памяти, не оказался бы впутанным в несчастную историю. Князь Сергей Михайлович не стал счастливым исключением. Человек добрейшей души, он не смог по свойству норова, справиться с  собственною женою, кояя, хотя в отличие от супруга, и являлась одной из первейших красавиц, собственным неразумным поведением не вызывала никакого сочувствия у Александра Ивановича. Проще говоря, не желавшая соблюдать внешние семейные приличия «princesse Nocturne» в отличие от мнения света не являлась для графа несчастной жертвой вынужденного брака. В конце концов, никто не требует в необходимом супружестве любви, достаточно проявить уважение к священным узам. Остерман имел право на подобное мнение, ибо сам терпел изрядно раздражавшие его замашки жены.
-Вина Сергея, как и князя Петра1, заключается лишь в том, что в попытках соблюсти императорскую волю, они не рассчитали собственных сил. Теперь остается признать себя побежденным и либо отступить, либо продолжать упорствовать в надежде сломить сопротивление. Сергей выбрал последнее и не дает княгине разводную, предпочитая нервировать и ее, и себя. То его право, - генерал слегка пожал плечами. Чужие семейные заботы его не касались. – Посему в Кузьминках все по-прежнему. Разве что свою малолетнюю дочь от турчанки князь удачно отправил на сторону под крыло княгини Татьяны2. Теперь у  Димитрия - третья дочь3, - воспитанники и воспитанницы разнообразного происхождения были повсеместной заботой практически каждого мало-мальски знатного семейства. У Остермана самого дома обитало бесчисленное количество оставшихся без попечения лиц, и на происходящее он смотрел как на необходимость, обусловленную христианской добродетелью. Впрочем, с учетом благополучного состояния графа оные лица были ему не в тягость. – Здоровие графини – слава Богу, - тон Александра Ивановича стал совершенно сух, ибо ничто так не нагоняло скуку на генерала, как речь о его собственных делах. – Особенно оно улучшается вдали от России, так что уже год как Елисавета Алексеевна наслаждается покоем среди немецких озер, - гость, кажется единственный из присутствующих, на чей аппетит не повлиял происходящее, отставил пустую чашку в сторону, и сделал знак подать ему индейку. Пока фаршированное мясо перекочевывало к нему на блюдо, Остерман успел ответить на вопросы князя: - Государя со времени отставки не видал. Полагаю, мы с  Его Императорским Величеством ныне имеем разные взгляды на то, что должно составлять честь русской армии, и счастие получить Высочайшую аудиенцию меня осияет не скоро, - индейка на вкус была положительно недурна. О своих будущих занятиях граф еще не думал, да и не успел он выразить собственное мнение о том, что недолго сидеть ему в «почетной отставке», как в очередной раз вспыхнул чагинский огонек. Александр Иванович долгим взглядом окинул m-elle Голицыну. Она невольно обращала на себя внимание, даже сидя молча за столом. Все это время помимо своей воли генерал ждал, когда вновь услышит звонкий голос Екатерины Федоровны с очередным пылким возражением. Совершенно новое чувство любопытства испытывалось им ныне. Что снова вычудит девица? Чем снова возбудит изумление? – У Вас, дорогой князь, дочь невероятного патриотического духа получилась. Был бы сын немедля в полк бы отправил, и дал бы руку на отсечение, что дослужится до генерала, - Остерман улыбнулся и тут же спохватился. – Проклятая рассеянность. Князь Сергей послезавтра устраивает вечерний прием, раз уж все московское «барство» и так прибыло на лето в свои поместьям, и приглашает Ваше семейство также порадовать Кузьминки своим присутствием.

_____________________________
1 имеется в виду князь Петр Иванович Багратион;
2 имеется в виду княгиня Татьяна Васильевна Голицына, супруга князя Дмитрия Владимировича Голицына, упоминавшегося выше;
3 имеется в виду князь Дмитрий Владимирович Голицын, упоминавшийся выше.

0

22

Катиш не любила вечно ко всем щедрого и мягкосердечного дядюшку Сергея и спросила о нем только из вежливости. Ей и самой странно было, откуда у нее подобная неприязнь к князю, едва ли не боготворимого в округе за добрые дела? Он всем оказывает помощь, тратит на это большие средства, бедным голицынским родственникам подарил чудесного Ганнибала, в котором Екатерина души не чает, и все-таки было в нем что-то глупое, неглубокое, совсем пустое, что отталкивало девушку, в глубине души испытывавшей ужасное отвращение ко всем натурам, не способным также глубоко чувствовать, как она сама, а весть об отказе от собственного ребенка, пусть и незаконнорожденного, и вовсе рассердила ее. Как так можно – получить Божий дар и так постыдно с ним поступить? Нет, княжна не любила Сергея Михайловича и даже несколько радовалось тому, что тетушка Евдокия дала ему от ворот поворот. Но более внимательно Катиш отнеслась к другому ответу его сиятельства – о графине Остерман. Голицына совсем ее не знала, и вдруг возненавидела остро, со всем пылом, на который была способна. Удивительно, как случается порой подобное: от одной мысли, что какая-то посредственная особа смеет быть супругой настоящего героя, вызывала в душе Екатерины жуткую ревность, хотя для себя она так и не смогла понять в этот день, что именно за чувство обуяло ею. То, что господин генерал совсем не любит свою вторую половину, княжна уловила по тону голоса, и тут же нарисовала себе безобразный облик совершенной дуры, изображающий Елисавету Алексеевну в воображении девушки. У храброго воина не может и не должна быть недостойная его женщина. Подтверждений этому постулату Катиш нахваталась из античных мифов. Пенелопа и Рея Сильвия, Медея и Клеопатра прочно поселились у нее в сознании в качестве неоспоримого доказательства, что рядом с великим человеком всегда должна быть сильная, гордая и прекрасная спутница, иначе это не герой совсем, а так – полгероя! Слабая здоровьем графиня Остерман, предпочитающая туманные зарубежные курорты вместо чудесных пейзажей России, способных, кажется, исцелять одним видом яркой зелени, золота колосящейся пшеницы, бескрайними просторами долин и серебром рек, никак не подходила под описание достойной жены русского полководца. Но как можно жить с нелюбимой? «Снова в голову лезут какие-то глупости», - княжна боялась поднять глаза, сосредоточенно разглядывая порцию индейки. Он же смотрит на нее! Прямо сейчас, после ее очередного нелепого возмущения! Но чего Екатерине стесняться или стыдиться? Отчего ей так важно, что подумает гость, с которым жизнь девушки никак не связана? И почему так приятно слышать столь странную похвалу? Ах, будь она сыном, не дочерью, сама бы давно убежала бы в армию! Но природа оказалась к ней несправедлива, и поэтому приходится сносить это снисходительное обращение окружающих к юной чудачке… Замешательство и стеснение, воцарившиеся было в душе Катиш, вдруг отступили перед новой волной горечи и обиды. Предложение «дядюшки» Сергея, переданное через его сиятельство, выглядело как оскорбление. «Кузьминскому» Голицыну должно быть известно, насколько печально положение его «чагинских» родственников. Как они покажутся на блестящем приеме, если ей и одеть-то нечего! Все платья Екатерины –простого покроя, для каждодневного туалета... Да если уж на то пошло, и ехать-то не на чем –разве что на телеге! Был один экипаж, но за давностью лет, он давно развалился, а так как в гости семейство не выезжало, то и не вспомнится сейчас, где покоятся останки почтенного символа когда-то состоятельного рода. Княжна со злостью и недоумением обдумывала, чего хочет добиться подобным действием богатый сосед? Унизить их перед графом? Или просто дождаться отказа на вынужденное приглашение, которое нельзя было не отправить, соблюдая внешнюю вежливость?
- Дядя Сергей найдет, чем порадоваться и без нас, - Катиш выразительно посмотрела сначала на не успевшего ответить отца, а после на господина генерала. – Мы благодарны Вам и его сиятельству князю за столь лестное внимание, но от имени papa и моего имени уведомляем, что посетить без сомнения блестящий вечер в Кузьминках мы не сможем. Приносим свои величайшие сожаления, - губы у княжны подрагивали, но смотрела она гордо и равнодушно. – Я пойду посмотрю, что с десертом. Прошу прощения, - Екатерина встала из-за стола и спешно направилась в глубь дома, придерживая платье. Остановившись у обшарпанной колонны, она уткнулась в нее горячим лбом. Танцы – ужасное скучное занятие… Красивые платья, великолепные прически, драгоценности –все это бессмысленная мишура, глупая суета… Тогда отчего так хочется плакать?

0

23

Граф едва не поперхнулся куском, услышав ответ Екатерины Федоровны. Он-то наивно надеялся продолжить вести разговор с князем Федором, но m-elle Голицына не утерпела и сказала, будто ножом отрезала. Чем ей теперь не угодил святейший человек Сергей Михайлович? В первый раз на памяти Александра Ивановича барышня столь хладнокровно воспринимала приглашение приятно провести вечер. Что за воздух в Чагино? Отчего столь безобразно влияет на девичьи умы? Сие тайна великая есть! Мотылек без лишних пояснений спешно упорхнул прочь, так что Остерман едва успел поспешно подняться, дабы соблюсти вежливость и сопроводить даму стоя, после чего генерал перевел взгляд на престарелого владельца усадьбы, надеясь, что взгляд его ныне выражает более, нежели язык сказать может.
- Садись, не стой, в ногах правды нет, - Голицын замахал рукой, и гость последовал желанию хозяина, снова расположившись в кресле. – Сергий, ей-богу, еще более рассеян, чем ты. Какие нам с Катиш гости по тяжким временам нашим? Гордость-то оно гордостью, честь честью, а не за что нам подобные увеселения осуществлять. Коляска была, и та, прости Господи, где-то, давно развалившись, почила в бозе. У дочки туалетов на перечет, да самого простого фасона. Сам понимаешь, при таких «достатках» не выведешь невесту в свет. Сам бы и рад увидеть соседа - может боле и не придется поговорить, годы мои шибко велики, так ведь для нее – одно мучение будет, от того не трави душу, дорогой мой. Что-то и вправду где-то замешкались с десертом, - князь Федор тяжко вздохнул, бросив взгляд сквозь открытые застекленные двери в дом, но не увидел ни подносов, ни белое платье Катиш. Александр Иванович испытал неприятное чувство, выслушав извинительную речь Голицына. Получается, его отправили в Чагино с заведомо позорной и оскорбительной миссией? Либо же Сергей в очередной раз не подумал о последствиях с виду благородного поступка. Всю ответственность за происходящее граф по привычке принял на себя. Теперь ему же следует исправить положение: как хошь, а гости должны прибыть в Кузьминки. Остерман некоторое время сидел молча, погрузившись в глубокую задумчивость.
- Не откажи, Федор Андреевич, мне в услуге, -наконец, произнес генерал, поправив очки на носу. – Прими подарки. Нынче выпишем из Москвы портных да мой экипаж. Знаю, что сейчас начнешь ворчать, возмущаться, руками махать и, прежде чем отказываться - подумай о дочери. Ты все жалуешься, что у нее ни такта, ни чувства, один вздор на уме. Так откуда же ей взять изящество и умение вести себя в обществе, ежели она у тебя здесь в глуши безвыездно и обретается? Не твоя в том вина: года, вдовство и стесненные средства не от нас зависят, а от Господней воли, оттого не спеши меня упрекать в попытке устроить судьбу твоей Катиш. В сём ничего постыдного нет, мне же пора тебе за прошлое добро отплатить, - Александр Иванович не привык к длинным речам, посему, утомившись, умолк, ожидая решения Голицына. Старик долго молчал, глядя в пустую тарелку и обдумывая сказанное. Похоже, в князе боролись родовая гордость и беспокойство за судьбу Екатерины Федоровны. Выбор, признаться, нелегкий, и Остерман всерьез опасался отказа, ибо будь он сам перед подобной необходимостью, то без промедления предпочел бы соблюсти правила чести.  Неумение графа идти на компромиссы было известно и при дворе, и в семье, и в армии, что порой весьма осложняло жизнь генерала.
- Моя гордость за старостью уже иссякла, - медленно проговорил Федор Андреевич. – Катиш принимать решение, и я его сочту как за свое собственное. Ее жизнь от сего выбора зависит, не моя. Так что побереги, Саша, красноречие для нее.
Голицын оказался дюже хитер, и Александр Иванович внешне никак не выказал своего неудовольствия. С подобным предложением подойти к взъерошенной фурии не смог бы и сам Цицерон! Уж лучше бы отказал, а теперь не скажет же боевой генерал, будто испытывает он робость перед девицей в расцвете юности! Вот и попал теперь как кур в ощип.
- Где же десерт, в конце концов? -несколько нервно  вопросил вслух граф, поднимаясь. – Пойду искать и Екатерину Федоровну, и нерасторопную Вашу прислугу, - не дав Голицыну успеть возразить, Остерман проследовал внутрь дома вслед за барышней, и остановился едва заметил ее в странной позе у колонны - будто она была чем-то опечалена или огорчена. Гость подошел ближе и, не зная причины расстройства, не сразу сообразил с чего начать сложную беседу.
- Сударыня, всё ли ладно? – как можно более мягко, осведомился Александр Иванович. – Что с Вами? Мы с батюшкой Вашим уже обеспокоились –ни Вас, ни десерта…

0

24

Катиш могла бы, наверное, целую вечность так стоять и страдать, сама не понимая, чего хочет, если бы вдруг позади нее не раздался теперь уже знакомый голос. Девушка буквально остолбенела, не имя сил обернуться. Теперь совсем глупо получилось, тогда, на конюшне, она хотя бы была обижена на попытку выдать ее замуж без согласия, а теперь княжна сама дала четко и ясно понять, что не испытывает никакого желания присутствовать на празднике в Кузьминках, так на кого ей теперь пенять? И все-таки нужно попытаться объясниться, не то совсем получается бессмысленный день: Катерина весь день бегает от гостя, а он мечется за ней следом, и то серчает, то, наоборот, пытается понравиться ей. Девушка обернулась, прижавшись спиной к холодной колонне: не смотря на теплые, солнечные дни, старый дом за вечер и ночь остывал, целиком превращаясь в ледяной погреб. Голицына, прищурившись, внимательно посмотрела на его сиятельство сухими глазами. «Поди, сейчас уговаривать будет ехать к дяде Сергею»,  - мелькнула ретивым конем мысль, и Катиш не знала, хорошо ли ей от нее, страшно или тошно. «Или опять себе придумываю… Кому мы с батюшкой нужны? Нет нас, и ладно».
- Что Вы всюду за мной ходите? – невпопад начала возмущаться Катиш. – Не видите, что ли? Все хорошо, -отчеканила она голосом. – Сейчас десерт подадут, если Вам он столь срочно нужен…, - на самом деле, Екатерина не знала, что случилось с ягодным желе и квасом - не о том ей думалось сейчас. Княжне было и стыдно за неумение объяснить свой отказ от приглашения, который, наверное, вызывал у бедного, измученного вспышками гнева Голицыной гостя недоумение, и за то, что девушка своим поведением вынуждает Александра Ивановича каждый раз искать с ней примирения. Нет, строгая француженка совсем бы не одобрила поступки ученицы! Куда это годится? Столько раз на дню оставаться наедине с незнакомым мужчиной! Катиш поправила выбившуюся из прически кудрявую прядь, чтобы собраться  духом.
- А Вы, верно, будете в Кузьминках на приеме? Тогда когда мы поедем в Петербург? – чагинская наследница решила отвлечь Александра Ивановича беседой на постороннюю тему  и спровадить его обратно на террасу. Не будет же она при генерале устраивать взбучку зазевавшимся крепостным! Хоть бы Глашка где высунула любопытный нос! Тогда ее можно было бы отправить на кухню и выяснить, отчего так долго не несут несчастное желе? Но, к сожалению, ни верной поверенной всех нехитрых тайн княжны, ни кого-либо еще из прислуги в доме не наблюдалось. Кто-то, видимо, был и правда на кухне, другие работали вокруг усадьбы, пока позволяла погода, а стариков и совсем не докричаться – обычная ситуация для дома Голицыных сейчас оборачивалась лишними нервами для Екатерины. Просто так уйти обратно она не могла: вдруг его сиятельство опять пойдет за ней? А в четвертый раз оказаться с ним рядом без посторонних глаз Катиш не хотела. Ее и так слишком лихорадило от присутствия гостя. На ум снова и снова приходили то поданная ей в конюшне рука, то прогулка до террасы. Княжне хотелось, чтобы храбрый генерал больше обращал на нее внимание, больше говорил с нею – про походную жизнь и страшные бои, про славные победы, про русских героев и коварного неприятеля. А пока получалось совсем наоборот: на вопросы княжны отвечали неохотно, батюшка беспрестанно одергивает ее да и смотрят на юную Голицыну, как на капризного ребенка! Хотя, может быть, так и есть… За весь день Катиш не успела сделать ничего достойного или умного, не смотря на то, что буквально утром обещала самой себе завоевать расположение Александра Ивановича приятным обхождением и обширными познаниями в военном деле, пока же ничего из задуманного не получалось вовсе! Или все-таки стоит честно сознаться о причинах отказа от Кузьминок, пока не подумали про нее, будто Екатерина – сего лишь очередная вздорная провинциалка, пустоголовая и несуразная?
- Вы простите меня, ваше сиятельство, - быстро и тише заговорила Катиш, пряча взгляд от стеснения. Она не привыкла быть искренней с чужими людьми. – Если Вам показалось, что я…, - княжна не находила слов и поэтому с каждой минутой краснела все больше и больше. – Мы с papa и вправду поехать не можем… Так уж получается, что…, - Голицына искусала себе губы в попытке решиться преодолеть стыд озвучить причину. – У нас не такое состояние… дабы возможно было… его тратить на… на подобное легкомыслие… Простите, - Екатерина готова была разреветься вслух, но так было гораздо честнее, чем  если бы граф Остерман покинул Чагино в полной уверенности в сумасшествии их обитателей. – Пойдемте, вернемся к отцу… Десерт принесут… Не съели же его, в самом деле, - чуть шмыгнув носом, княжна направилась к выходу из дома.

0

25

Александр Иванович не удивился, получив очередной упрек. Доля правды в нем была: на кой бес ему за ней ходить да уговаривать? Не для того граф выбрался в подмосковную глушь. Претензий ему и от жены хватало, причем с лихвой. Сдались ему взбалмошные княжны и невидимые десерты? Видимо, сдались, иначе бы давно развернулся, дошел до экипажа и велел гнать во весь опор, не останавливаясь, пока не покажутся Кузьминки. Было что-то в сей девице, что притягивало Остермана, надеявшегося разгадать столь хитрую чагинскую шараду. У него невольно даже мелькнула мысль –в своем ли уме m-elle Голицына? Не помутилась ли рассудком? Впрочем, ее последующие вопросы укрепили генерала в ином мнении: складывалось ощущение, словно Екатерина Федоровна представляет собой оголенный нерв, и любое прикосновение вызывает у нее страх и попытку защититься от всех чуждых посторонних сил. Лишенная возможности расти в ухоженной, аккуратной оранжерее, сия дикая роза научилась только выбрасывать колючки, забыв о благоуханном бутоне. Собственно, ничего страшного: подобная нелюдимость «лечится» частым пребыванием в приятном обществе.
- Безусловно, я никак не могу обидеть Сергея Михайловича невниманием, сударыня, и в Петербург планирую возвращаться к зиме, когда и Вас жду в гости, - Александр Иванович не был готов к переходу беседы от утешения к допросу, оттого, не скрывал некоторого удивления в голосе. Особенно ему приятно было слышать желание княжны увидеть Северную столицу. «Готовься, Николаша, невесту-огонь тебе привезу, не заскучаешь», - усмехнулся про себя граф. Пара истинно должна получиться симпатичная: ежели еще и искренние чувства вспыхнут между молодыми, так, тем более,  можно будет считать выплаченным Голицыну долг чести. Не успел Остерман прикинуть, как бы поделикатнее свести родственника с княжной, как последняя вдруг принялась объяснять причины своего отказа, уже озвученные Федором Андреевичем. Генералу стало неловко из-за подобных извинений. Он прекрасно понимал, сколько душевных мук и сил потребовалось для такого откровенного признания. Переступить через собственную гордость куда сложнее, нежели взять вражеский редут. Александр Иванович знал, что сам не способен на христианский подвиг смирения и потому был весьма растроган внезапной искренностью Екатерины Федоровны. На сей раз граф был совершенно не согласен с желанием мадемуазель поскорее вернуться в компанию к князю. Остерман планировал завершить непривычную и мучительную для него позиционную войну пришедшим на ум оригинальным и стремительным маневром.
- Подождите, сударыня, - генерал перехватил запястье девицы, препятствуя возможности покинуть холл и его компанию. Жест, разумеется, не самый вежливый и, более того, недопустимый, но иначе с сей ретивой мадемуазелью не справиться. – И десерт, и Федор Андреевич никуда не денутся. Ваши стеснение и обида понятны. Мне самому немногим больше Вашего лет было, когда ушел волонтером на войну с турками, прихватив с собой всего шесть рубах простого полотна, ибо иным ничем богат не оказался. Но предложи мне тогда хоть кто-нибудь все сокровища мира за нижайшую просьбу о помощи - скорее бы пулю бы себе в висок пустил, нежели бы допустил подобное унижение, - что за тонкая у нее кость? Что за бархатная кожа? Ежели даже сквозь перчатки, ощущается биение горячей голицынской крови. – Я хочу видеть Вас с князем на приеме в Кузьминках. Таково мое желание. Все, что необходимо для сего, будет Вам предоставлено совершенно бескорыстно, в качестве дара, ибо я привык осуществлять задуманное, не считаясь с ценой. Впрочем, насильно мил не будешь, и, осознавая и уважая Вашу честь и гордость, я предлагаю удовлетворить нашу с Вами неуступчивость вполне справедливым пари, - темные вьющиеся локоны за ярко розовым ушком так и дразнили желанием дотронуться до них, пригладив пальцами к изящному изгибу шеи. Она не особо красива и неуклюжа в движениях, но необычайная страсть в каждом ее жесте, в каждом слове словно парализует волю и, едва оказываешься в зоне поражения сей земной молнии, как ощущаешь в себе непривычное волнение и притяжение к ней, не смотря на то, что вновь и вновь приходится с изумлением ощущать на себе стихийный гнев из-за туманных, скрытых и недоступных разуму причин. – Вы хвалились тем, что изрядно стреляете. Что ж, извольте продемонстрировать свое мастерство. Ежели проявите меткость, коюю я преодолеть не смогу, то воля Ваша – погощу и уеду ни с чем. Ежели я Вас опережу, то извольте принять мое покровительство. Что же, согласны, Катиш? Или оробели?

0

26

Катиш совсем расстроилась, когда услышала, что раньше зимы она в Петербурге не окажется. Все это походило на плохо замаскированный отказ: сейчас надо подождать, а потом будет видно. Княжна была разочарована, все ее мечты стали зыбкими и бесплотными. До снега в жизни может случиться множество событий, из-за которых поездка окажется лишенной смысла и возможности. Но вспышек эмоций даже для нее на сегодня уже хватит, поэтому все, что говорил граф Остерман, Голицына воспринимала с покорной судьбе молчаливостью. Что ж, пусть будет, как будет… Еще утром девушке казалось, что сегодня удивительный, волшебный день, который изменит всю ее жизнь, а пока происходят только сумбурные вещи и произносятся странные слова. Как все сложно… Как все непонятно. Поскорее бы вечер, поскорее бы… Екатерина не успела додумать, что еще должно случиться поскорее, как была остановлена необычным способом. Даже для ее либеральных настроений, подобные было слишком! Катиш попробовала выдернуть руку, но хватка его сиятельства оказалась крепче, и выпускать ее он, похоже, не собирался. Вот тут княжна страшно струсила и хотела уже звать на помощь, но поняла, что не сможет вымолвить ни слова из-за пересохшего горло и отказывающегося повиноваться языка. Оставалось молча слушать разоткровенничавшегося гостя. Голицына старалась понять его и пропускала половину слов мимо ушей из-за жуткого стука крови в висках, который казался ей громоподобным раскатом, раздававшимся на всю округу. Сердце ухало тяжелым молотом. Сейчас бы упасть в обморок, чтобы просто пережить эти жуткие мгновения, но… тогда ему придется подхватить ее. У Катиш потемнело в глазах от одной только мысли о подобном. Она не переживет, если невольно окажется в его объятиях. Тогда с ней произойдет нечто страшное, отчего Екатерина сейчас открещивается всеми силами души, но чем дальше, тем сложнее сопротивляться. Чем больше сил не думать о нем прикладывает бедная Голицына, тем меньше ей это удается. Так жутко желать собственного падения, и так сладко мечтать о нем! Губы Катиш  дрогнули. О, нет, она больше не хочет ни терять сознание, ни бежать к отцу, ни кричать… Только слушать его, широко распахнув глаза, запоминая каждую черту его строгого лица со странным орлиным носом. Его глаза необычного сине-черного цвета с вызовом смотрят, ждут, а ей уже все равно… Лишь бы с ним… Лишь бы рядом… «Если я встречу кого, так чтобы, как у девиц в романах, что прямо вот дышать нельзя…», - она сама сказала эту фразу совсем недавно, в конюшне, и сейчас боялась, как бы не случилось это самое… как у девиц в романах. Или лучше бы чтобы уже случилось, чем мучиться всю оставшуюся жизнь, пытаясь разгадать, какое чувство терзает ее до огня в сердце? Все смешалось в голове у княжны. Но, слава Богу, граф слишком самоуверен, а гонора у Голицыной своего хватает! Ишь, чего удумал! Принять подачки с плеча его сиятельства? Склонить голову? Позволить быть игрушкой в чужих руках для великосветской забавы? Никогда!
- Пустите меня немедленно! – зашипела Катиш и принялась пытаться вывернуть свое запястье из плотно сжатых пальцев генерала. – Вы негодяй и подлец! Как Вы вообще посмели сказать мне подобное вслух у меня дома?! Зря я не выставила Вас за дверь при первой встрече! Мне совсем неинтересно слушать про Ваши мытарства юности, и я не собираюсь потакать столь возмутительным желаниям! Пустите меня! Немедленно! Иначе я… иначе я…, - Голицына так и не смогла придумать, какие страшные последствия обрушатся на голову нахального гостя, когда вдруг поняла, в какую ловушку самолюбия ее загнали. Ох, зря она распустила язык перед незнакомцем, иначе сейчас он бы не знал, как зацепить ее! Теперь вот получай себе задачку! Откажешься –и сама себя изведешь при мысли, что была возможность проучить этого самовлюбленного хама, а если согласишься… вдруг случится, что герой не одной войны легко обыграет наивную дурочку, и тогда придется стать посмешищем перед всей округой, сыграв в Кузьминках роль забавы для его сиятельства? Катиш колебалась. Рука у нее твердая, дрогнуть не должна, а граф страшно близорук. Может быть, ее шансы не так уж плохи?
- Перед кем мне робеть? – взяла высокомерный тон Голицына. – Перед Вами, что ли? Да я уж скорее поверю, что Вам генеральский чин дали за привычку командовать, а не за воинскую доблесть! Пустите же меня наконец! Пистолеты мои будут! И цель я выбираю! И место тоже! – девушка была полна решимости прилюдно –при отце и всей дворне доказать свое превосходство над кавалером ордена святого Георгия. Пусть знают в столицах, что чагинские княжны не лыком шиты!

0

27

Невероятного характера девица: ни слез, ни вскриков, ни лепета, зато самоуверенности –с избытком. Граф наблюдал, как безуспешно m-elle Голицына пытается вырваться, даже не думая звать на помощь. Но тут, что называется, нашла коса на камень. Уговорами ее все равно не проймешь, оставалось действовать силой, коюю Остерман с некоторой опаской и применил. Результат превзошел все ожидания. Будто норовистая кобылка, «исцеленная» от недостатков темперамента нагайкой, Екатерина Федоровна на сей раз, куда быстрее пошла нужной генералу дорогой. Постепенно подбирая ключи к с виду неуправляемой барышне, Александр Иванович определил в качестве наиболее быстрого и действенного метода жесткую реакцию и приказной тон. Редко сталкиваясь с противодействием, юная амазонка тушевалась и терялась, встречаясь с преградой, а ее гнев, собственно, при должном умении легко направлялся в необходимое русло. Порой избалованность принимает самые причудливые формы, где-то доходя до искусственного жеманства, а где-то до таких вот гротескных форм гордости. Все бурные словесные излияния княжны отскакивали от Остермана как горох от стенки. Как уже успел убедиться граф, переменчивое настроение барышни за несколько минут может обласкать ее собеседника и тут же смешать его с грязью. Выдержка явно не входила в перечень добродетелей, доставшихся m-elle Голицыной от излишне мягкого отца. Но, учитывая, какие сложные взаимоотношения творились в той же генеральской среде, где обиды выливались в явное ехидство, тайные доносы, жалобы вышестоящим чинам, подковёрную возню за право старшинства в чине, можно сказать, Александр Иванович не оказался особенно удивлен происходящим и даже был к подобному привычен. Один Бенигсен из него столько крови выпил, что Екатерине Федоровне еще есть куда расти.
- Не претендую на установление правил поединка,  -согласился со всеми требованиями генерал. В его случае они действительно не играли никакой роли. На войне приходится использовать то оружие, коее под рукой, и несуразно предполагать, будто чагинские пистолеты чем-то существенно отличаются от обычных моделей. Полагая дуэли возмутительным способом нарушения железной дисциплины устава, Остерман ничего не имел против безобидных испытаний на меткость. Проблема в другом – как теперь отпустить запястье m-elle Голицыной? На мгновение ему почудилось еще до яростной вспышке, будто в глазах княжны он смог прочитать нечто знакомое, уже ранее виденное им, но разгадать сию загадку Александр Иванович не успел, отвлекшись на ответ, а после и вовсе забыл о взгляде девицы, ибо в парадную влетел кто-то из прислуги с подносами в руках, намереваясь отнести на террасу ягодное желе и квас. Граф немедленно разжал пальцы: не стоит порождать нелепые слухи, могущие навредить чести барышни.
- После десерта начнем, пожалуй, - с легким поклоном завершил договоренность генерал и направился на террасу, где дожидался князь Федор, сидевший в своем кресле, словно на иголках. По непроницаемому лицу Остермана сложно было угадать о произошедшей сцене, а спрашивать хозяин Чагино не решался, вопросительно смотря на гостя и ожидая ответа.
- Мы будем стреляться, - слегка пожал плечами Александр Иванович и, заметив, какой мертвенной бледностью покрылось лицо почтенного старца, поспешил поправиться. – Я имел в виду: стрелять на меткость. Ежели Екатерина Федоровна меня одолеет, то я уеду несолоно хлебавши. Ежели одолею я, то будьте готовы наряжаться к приему в Кузьминках, - Остерман взял порцию желе и окинул взглядом двор поместья. Здесь размахнуться негде. Под пулю случайно может попасть кто-нибудь из дворни. Значит, придется прогуляться по округе.
- Зорина взашей выгоню, - произнес изумленный Голицын, растерянно моргая. – Как же так? Вот сраму мне с сим ребенком беспутным… Это ж надо же довести до такого безобразия! Как посмела удумать такое! Бесстыдница!
- Полно тебе, Федор, - недовольно поморщился граф. – То я предложил. Иным способом с нею не совладать, а супротив своего слова твоя Катиш не пойдет. Обойдемся более без скандальных сцен, решим наш спор вполне пристойным способом, - разумеется, пристойности во владении девицей пистолета было немного, но в отношении Екатерины Федоровны приходилось выдумывать новые правила поведения. Честность будущего поединка решила обеспечить сама природа: стоял тихий, ясный день. Генерал не предполагал найти в княжне сложного соперника, скорее, его забавила подобная конкуренция.

0

28

Прекрасно! Генерал умыл руки и не собирается мешать ей обставить ситуацию, как нужно для ее победы. Мужчины, как правило, настолько самоуверенны, что не предполагают поражения там, где им кажется, будто они владеют преимуществом. Катиш превосходно стреляла и была уверена в своих силах. У нее появилась мысль воспользоваться положением и сделать какую-нибудь гадость, подсунув его сиятельству, например, неисправное оружие, но княжна тут же себя одернула. В попытках залечить раненое самолюбие не следует уязвлять совесть, не то приятный миг торжества будет горчить. Голицына вздернула носик вверх и выразительно вскинула бровь – не пора ли ее отпустить, тем более что уже слышны шаги приближающейся прислуги? Граф решил поступить благоразумно и разжал пальцы, обиженная Екатерина тут же начала растирать синеватые пятна на запястье. Ну и нахал попался! Залепить бы ему пощечину, но все-таки доходить до крайности княжна не решилась. Ей нужно помнить, что под удар гнева сильных мира сего может попасть не только она сама, но и отец. Бросив на слуг грозный взгляд – нечего рассматривать господ, когда есть чем заняться, Катиш ответила на поклон небольшим и довольно неуклюжим книксеном – больше из вредности, чем из вежливости.
- Не смею отвлекать Вас от ароматного желе, Ваше Сиятельство, - ядовито отозвалась Голицына и долго, поджав губы, сверлила спину генерала ледяным взглядом, в надежде, что ему хотя бы начнет икаться! Прямо за столом! Когда же он удалился на террасу, девушка, подобрав юбку платья, поспешила наверх в свою опочивальню, где столкнулась с Глашей, взбивавшей подушки. Шугнув ее прочь, Екатерина извлекла из-под кровати заветный ящичек, где лежала пара добротных пистолетов Лепажа. После долгих уговоров пару лет назад, Голицына выпросила их у отца себе. Конечно, можно был бы взять и обычные, с потертой рукоятью, но ведь у нее дуэль! Самая настоящая! Да еще и с георгиевским кавалером! Все-таки нужно прочувствовать торжественность момента! И к тому же так будет честнее. Из этих она еще не стреляла, и оба соперника будут в равных условиях. Княжна судорожно вздохнула, почувствовав очередную волну мурашек по коже. Открыв крышку, девушка провела рукой по полированной поверхности двух «близнецов». Вот так приключение – неожиданное, но приятное! Прихватив свою самую большую драгоценность после Ганнибала, Катиш поспешно вышла из комнаты и едва не бегом направилась к терассе, надеясь, что с десертом уже покончено. Ей самой есть совсем не хотелось, в животе порхали бабочки, щекоча ее крыльями, отчего было легко и странно весело. На лестнице, ведущей в парадную, Голицыну резко дернули за плечо, и она обернулась, открыв рот, чтобы возмутиться, да так и осталась стоять на месте. Над Екатериной высился пахнувший болотным мхом дядька Ефрем. Лицо у него было совсем грозное, даже мохнатые брови свел к переносице. Катиш покраснела, не зная, в чем виновата, но чувствуя, как недоволен ее наставник.
- Ой, дядька, а я тебя не увидала! Давно пришел? Перепелов много взял? – девушка попробовала уйти в сторону от неприятной беседы, хотя деваться было некуда: ящик с пистолетами выдавал ее с головой. Ну, сейчас начнется…
- Дура, с кем тягаться решила? Одно дело забава, а другое -  позор на все Чагино, - прогремел нахмуренный казак.
- А ну и что! –вдруг осмелела княжна, отступая вниз по лестнице. – Пусть! Я не хуже евоного стреляю! Он слепой, как кутенок! И мы условились... Нешто мне теперь отступать? Что скажу? Будто струсила? Так еще более смеху будет! – спрыгнув с последней ступеньки, Екатерина побежала на террасу и едва не рассмеялась в голос, увидев, какое растерянное лицо у любимого батюшки. Ничего! Она еще сможет стать его гордостью! Сейчас прямо и начнет! – Вот! – девушка опустила заветную кладь на стол, едва не опрокинув графин с квасом. Щелкнул замок, и Голицына гордо продемонстрировала гостю прекрасную пару «лепажей». – Стрелять будем по карте! С пятнадцати шагов! Анисья, неси гадательную колоду тетки Маланьи! Ерофейка, возьми вон тот шест, и - за мной! –княжна выбрала ровное место, проведя носком туфли широкую полосу в пыли, и звонким голосом отсчитала пятнадцать шагов. – Ставь его сюда! Да поглубже в землю и крепи камнями! – пока Катиш руководила установкой подставки под будущую цель, принесли колоду. – Гвоздиком прибить надо, - пощупав карты, сообщила вслух Голицына, поглядывая исподлобья на его сиятельство. – Кто первым стрелять будет? Бросим жребий, чтобы по-честному? – хозяйке Чагино не терпелось приступить к испытанию меткости.

0

29

Холодный квас пах кислым хлебом и приятно утолял жажду – то, что нужно для успокоения ума. Княжна все не появлялась, разговор с обеспокоенным князем Федором шел вяло. В голову графу стали закрадываться мысли о, возможно, напуганной его поведением Екатерине Федоровне, сейчас закрывшейся в доме, дабы избежать участия в малопригодном для барышни состязании. Тогда его положение становится изрядно неприличным и придется покинуть Чагино, вернувшись в Кузьминки совершенно разбитым на голову. К счастию, девица показалась на террасе и к удивлению Александра Ивановича предъявила настоящую дуэльную пару. Граф, разумеется, все время ожидания пытался предположить, из чего предложат стрелять, склоняясь к непритязательному солдатскому образцу тульских мастеров, посему появление французских пистолетов оказалось для Остермана, по меньшей мере, удивительным. Заметив, как изменился в лице Голицын, граф догадался о том, что сей ящик князю знаком и, следовательно, можно не предполагать, будто Екатерина Федоровна приобрела его по собственному почину. Генерал взял один из «Лепажей» в руки: добротная вещица, шнеллер туговат, но зато надежно страхует от случайного выстрела, сбоев быть не должен. Судя по идеальному состоянию ствола ими еще не пользовались. Тогда есть определенный риск получить осечку, ну да Бог с ними, в подобном испытании сие не столь важно. Он отодвинул в сторону графин с квасом, едва уцелевший после появления княжны, и вернул пистолет на место. Тем временем, m-elle Голицына озвучила условия поединка, и, признаться, Александр Иванович был удивлен, насколько сурово подошла девица к решению вопроса ее задетой гордости. Попасть в карту с пятнадцати шагов? Не то, чтобы чересчур сложная задача, но все же не для новичков в воинском искусстве владения огнестрельным оружием. Граф поправил очки на носу: нарочно ведь так сделала, прохвостка. Его зрение ему не позволяет видеть ясно настолько далеко. Что же, попытка схитрить засчитана. Отсутствие опыта помешало Екатерине Федоровне подумать, каким же тогда таким образом умудряется генерал управляться с целыми корпусами? Впрочем, об этом чуть позже, пока же Остерман, поманив пальцем крепостную, державшую колоду, забрал ее у нее, едва та подошла, и принялся перебирать карту за картой, пока на столе не оказались лежащими рядом червовая дама и трефовый король.
- Каждому лучше подобрать свою собственную цель, - пояснил выбор Александр Иванович. – В противном случае, сложно будет понять, чья победа взяла, особенно, ежели попадем оба. Оценить, кто оказался ближе к центру, проще в сравнении. В жребии нужды нет, я уступаю Вам правого первого выстрела. Того требуют правила хорошего тона, - граф совершенно спокойно взирал на княжну. - Дабы не затягивать сие маленькое развлечение  - сделаем по одному выстрелу. Второй шест ставить не нужно, после Вашей попытки, заменим одну карту другой, - заметил Остерман, посматривая, как прибивают короля на нужной высоте на уровне глаз Екатерины Федоровны. Разумеется, ни о каких благородных порывах со стороны генерала речи не шло. Он продумал свой ход изначально, с момента, казалось бы, спонтанного предложения. Генерал не отличался авантюрным характером, предпочитая иметь верную быструю победу, нежели рисковать всем, не будучи удовлетворенным хотя бы в верностью диспозиции. Уловка заключилась в совершении обманного маневра, когда противник предполагает, будто ему оставляют верную позицию, с коих он нанесет решающий удар, а на деле оказывается, что неприятель загнан в нужное место, где сверху его накрывает плотный огонь. Применительно к маленькому происшествию в Чагино Остерман использовал сей маневр следующим образом. M-elle Голицына всерьез считает худое зрение визитера его существенным недостатком и соблазнилась поединком, предполагая у себя преимущество в сём мероприятии. Первый шаг сделан: неприятель двигается в заданном направлении, а ловушка закрылась прямо сейчас – с распределением очередности. В армии генерал отличался прекрасным чутьем и проводил корректировку артиллерийского огня. Для сего не требуется орлиного взора, достаточно ориентирования на местности, умения учитывать особенности рельефа и погоды, к коим прилагается достаточный глазомер, применяющийся с учетом больших расстояний посредством зрительной трубы. Пятнадцать шагов последнего не требуют. Графу всего лишь нужно с учетом первого выстрела сделать нужные поправки для более меткой попытки. Таким образом, на деле преимущество оказалось у него.

0

30

Катиш исподлобья смотрела, как его сиятельство ищет в колоде определенные карты, стараясь держать равнодушный вид, хотя, на самом деле, ей было ужасно интересно, кого граф там выбирает? Получив прозвание дамы червей, девушка покраснела: почему это дама червей? Она совсем не такая! Ах, какая «не такая»? Вот, опять мысли путаются, в груди с силой бьется сердце, мурашки бегут по коже. Как будто не крашеный кусок бумаги станет мишенью, а сама княжна.
- Мне без разницы, - вздернула носик Екатерина. –Пусть будут две карты и одна попытка…, - если против подобного Голицына не возражала, то с легкостью полученное ею право выстрела – несколько насторожило. Конечно, господин генерал весь день демонстрирует подчеркнуто вежливое отношение к ней, но его поведение после событий в доме Катиш уже не воспринимала настолько однозначно. Что-то в нем было…неправильное… не такое… Чем более Александр Иванович старается выглядеть обычным скучающим дворянином, тем меньше она ему верит. В нем есть что-то сумрачное, грозное, строгое, отчего оторопь берет:  так бывает, когда глядишь в черно-синюю водную гладь, а дна совсем не видишь. Черно-синюю… цвета его глаз… Такой смешной нос и такое твердое, как скала, сердце… Такие забавные очки – а за ними что-то стихийное, великое, необъяснимое… Герой… и всего шесть рубах… Зачем она запомнила эту ненужную ей подробность? Да и вовсе не запоминала! Она сама врезалась огненным шифром куда-то в самую глубину сознания, где сохранялись теперь все мелочи, касающиеся графа Остермана. – Благодарю за столь щедрый жест. Мне всегда приятнее стрелять первой, - не своим, чужим голосом отозвалась Голицына, переведя взгляд на недовольного батюшку. – Papa не смотри так. Я не совершаю ничего предосудительного! Это вопрос чести семьи! Ну же, Ерофейка, чего ты там копаешься? Не прибивай насмерть! Ветра нет, качаться не будет! – Екатерина подошла ближе к столу и протянула руку к ящику. – Кто будет заряжать? Каждый сам себе или друг другу? – она чувствовала, как нервничает и никак не могла взять себя в руки.
- Я, - раздался знакомый строгий голос. Дядька в простом казачьем чекмене поверх рубахи-косоворотки вошел на террасу, ничуть не смущаясь присутствия знатного гостя и титулованного хозяина усадьбы. Ловкими, неспешными движениями он засыпал порох, забивал в ствол пули. После того, как процедура было окончена, Зорин положил оба пистолета на стол.
-Выбирайте, - тяжелым голосом произнес он, отойдя в сторону, сумрачно глядя перед собой и скрестив на груди руки.
- Я первая, раз за мной первый выстрел,  -поторопилась схватить ближайшее к ней оружие княжна. Она никак не могла прогнать румянец, покрывший не только лицо, но и плечи. Побыстрее все решилось, но чего хочет сама Катиш? Ей страшно об этом даже подумать. Какая глупость! Конечно же, она должна победить! Показать всем свою ловкость и сноровку! Но… кому всем? Дядька сам ее учил, отцу подобные забавы кажутся неприличными, про дворовых и говорить нечего! Его сиятельству? Граф Остерман хочет видеть ее на танцах в Кузьминках и навряд ли оценит свое поражение. Танцы… роскошное платье… насколько это ужасно – быть протеже одного из самых богатых вельмож обеих столиц? Княжна едва не вздрогнула от вдруг не ставшей ей неприятной мысли явиться к дяде Сергею под руку с георгиевским кавалером. Чтобы тогда бы сказали вечно злословящие кумушки-соседки, загодя объявившие ей судьбу старой девы? Екатерина подошла к проведенной черте и облизнула пересохшие губы. Карта белым пятном расплывалась перед глазами. Ей нужно сосредоточиться на цели. Катиш держала пистолет дулом вверх согнутой в локте рукой. Она почти оглохла от бешеного биения пульса в висках, совсем перестав слышать, что происходит вокруг. Вот «лепаж» уже глядит вперед, кончик ствола подрагивает. Нет-нет, сейчас нельзя стрелять, это будет провал, позор… Нужно собраться с духом. Пистолет замер, белая мушка на его конце снова приобрела знакомые черты. Трефовый король смотрит на нее – равнодушно и спокойно. Пора, княжна, пора, сейчас. Вдох и стрелять на выдохе. Девушка чувствует отдачу. Выстрел произведен, но она даже не поняла, как это все произошло, и где в этот момент оказались столь нужные сосредоточенность и внимательность. Она стреляла наугад, понадеявшись на судьбу, которая решит все за Екатерину. Ерофейка мчит к шесту первым, прыгает, радостно кричит, показывая пальцем. Катиш повезло. Пуля прошла через левый верхний край. Перед глазами скачут черные точки. Рада ли она? Счастлива ли? Да, почти… еще чуть-чуть… и Голицына оседает на землю, теряя сознание.

0


Вы здесь » Российская империя: новая история » Небылицы въ лицахъ » "Великих жертв великий час..."