12 июня 1916 года стало переломным для истории России. Империя вышла из мировой войны и сосредоточилась на сохранении расшатавшихся было устоев власти. Революционные движения подверглись серьезным гонениям, династия Романовых сохранила престол. История приняла совершенно иной оборот.

Игровое время: игра приостановлена. Форум остро нуждается в соадмине. Обращаться в гостевую.

Гостевая внешности персонажи сюжет общие вопросы правила акции

Российская империя: новая история

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Российская империя: новая история » Читальня » Кавалергарды


Кавалергарды

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

ПРЕДИСЛОВИЕ О ПОЛКОВЫХ ИСТОРИЯХ КАК ТАКОВЫХ И САМОМ КАВАЛЕРГАРДСКОМ ПОЛКУ

http://adjudant.ru/cavaler/images/01-1.gif

Мы не стремимся быть первыми, но не допустим никого быть лучше нас.
Генерал-адъютант граф А.И. Мусин-Пушкин, кавалергард

На рубеже XX века, словно бы ощущая близкий конец "старого мира" и стремясь сохранить хоть какую-то овеществленную память о прошлом, в большинстве полков русской армии поспешили издать свои полковые истории. Впрочем, основным поводом написания полковых биографий послужили грядущее празднование столетия Отечественной войны 1812 г. и начавшиеся двухсотлетние юбилеи петровских полков - первых в регулярной русской армии, сформированных во времена великого преобразователя России. Но самые первые издания полковых историй увидели свет гораздо раньше - еще в царствование Николая I. В 1832 г. вышла "Краткая история Кавалергардского ее императорского величества полка" А. В. Висковатова; в 1843 г. - "Краткая история гренадерского Перновского полка"; в 1852 г. - "История лейб-гв. Павловского полка" О. X. Гоувальта и "Изюмский Слободской казачий полк. 1651-1765 годы" Я, Я Гербеля. Все эти книги изданы в Санкт-Петербурге.
Тогда это были единичные выпуски, а впоследствии, как уже сказано, издание полковых историй приняло более планомерный характер. Например, в 1899 г. вышло в свет не менее девяти наименований таких книг, а в следующем, 1900 г. - двенадцати (не исключено, впрочем, что какие-то книги остались неучтенными). Единой установленной формы выпуска и оформления полковых историй не было. Они могли представлять собой роскошные фолианты, обтянутые мундирным офицерским сукном, украшенные полковыми знаками, обширно иллюстрированные, - или же являться тонкими книжечками в неброской с виду обложке. Могли они быть как многотомными изданиями - подобно "Истории 44-го драгунского Нижегородского -полка" В. А. Потто (т. 1-11, Санкт-Петербург - Тифлис, 1892-1908), так и очень скромными брошюрами-"памятками" для нижних чинов, как, например, "Наш полк. Краткая история 59-го пехотного Люблинского полка" А. Н. Рещикова (Одесса, 1911, с иллюстрациями). Весьма обширной оказалась и география выпуска этих книг. Многие из них, как и самые первые, вышли в Санкт-Петербурге; немало было выпущено в Москве, Варшаве, Киеве, Тифлисе. Печатались полковые истории также в губернских, даже в уездных городах, вплоть до далекого Николъска-Уссурийского, где в 1911 г. вышел "Краткий очерк о 8'м Восточно-Сибирском стрелковом полку", или заштатных Бендер, в которых в 1895 г. отпечатана книга Е. Я, Ястремского "Материалы для истории 55-го пехотного Подольского полка за время русско-турецкой кампании 1877-1S78 годов". То есть книги зачастую, хотя и не всегда, издавались там, где в данное время дислоцировался полк.
Но большое количество книг так и не было издано. Нет, например, истории значившегося в списках русской армии под номером первым Невского пехотного его величества короля Эллинов полка, сформированного в 1706 г., отличившегося на полях Отечественной и Русско-турецкой 1877-1878 гг. воин. Нет истории славного 5-го гусарского Александрийского ее величества государыни императрицы Александры Федоровны полка - знаменитых "черных", или "бессмертных", гусар, в разные годы не единожды громивших турок, поляков, австрийцев, французов. А вот из всей многолетней истории основанного еще в 1651 г. 12-го гусарского Ахтырского ее императорского высочества великой княгини Ольги Александровны полка, в рядах которого в лихую годину Отечественной войны 1812 г. служил знаменитый поэт-партизан генерал-лейтенант Д. В. Давыдов, в свет успел выйти только один, причем второй, том, охватывающий период с 1765 по 1796 г.
Можно было бы еще и еще перечислять пробелы в полковой историографии, однако это заняло бы слишком много места. Но чем, однако, интересны подобные книги, написанные, как правило, не профессиональными литераторами и не историками-специалистами? Разумеется, не своими литературными достоинствами и не широтой охвата и осмысления исторического материала. Зато в них нередко содержатся уникальные сведения из полковых архивов, преданий и воспоминаний ветеранов, официальной и личной переписки, документов, некогда захваченных у противника. Особую ценность имеет взгляд автора - как правило, полкового офицера - на события минувших дней, его трактовка исторических событий, оценки и выводы. Ведь одно дело - беспристрастный взгляд историка, литератора, и совсем другое - точка зрения человека военного, принадлежащего все к той же полковой семье, пусть и столетия спустя после описываемых событий. Офицер, носящий, предположим, измайловский или павлоградский мундир, не может быть сторонним, равнодушным очеркистом, когда идет речь об истории его полка, той самой части, службой в которой он гордится. Нередко полковые истории, особенно боевых армейских частей, сохраняют на своих страницах детальные описания сражений и целых кампаний, которые сегодня фактически совершенно забыты. Они или замалчивались на протяжении многих десятилетий вульгарной историографией, или были затенены последующими грандиозными событиями. Подробное описание событий, оставшихся за рамками не только учебников истории, но подчас и серьезной военно-исторической литературы, можно найти именно на страницах летописей полков, непосредственно участвовавших и отличившихся в тех делах и кампаниях. Каждый полк гордился своими героями. Почетные места в историях занимают описания ратных подвигов офицеров, солдат, целых подразделений. Если, к примеру, перелистать историю славного 84-го пехотного Ширванского полка, долгое время воевавшего на Кавказе - "Служба ширванца. 1726 - 1909 гг." (Тифлис, 1910), - то как много имен забытых ныне героев встречаешь на ее страницах: генерал-майор Гуляков, с честью павший перед рядами своего полка; унтер-офицер Махонин, который с горстью солдат в течение пяти часов удерживал редут от отчаянных атак шестисот чеченцев; рядовой Куксенко, спасший товарища в бою; барабанщик Головченко, первым ворвавшийся через пролом в стене в крепость Ахалцих и в кругу изумленных турок ударивший на барабане сигнал тревоги... Список этот можно продолжать еще долго. Каждый подвиг предков становился образцом для подражания воинов последующих поколений, на этих героических примерах воспитывались гордость за принадлежность к полковой семье, верность сложившимся в ней традициям. Каждый полк гордился своей причастностью к судьбам прославленных людей. Материалы об их службе в полку собирались со всей тщательностью, а имена их были воистину святы для полковой семьи. Недаром даже в названиях некоторых полков русской армии сохранились фамилии бывших сослуживцев, командиров и шефов - 4-й гренадерский Несвижский генерал-фельдмаршала князя Барклая-де Толли; 11-й гусарский Изюмский генерала Дорохова... Портреты и подробные жизнеописания этих людей украшали полковую историю. Перечисленные особенности этих книг, изданных, как правило, иждивением (т. е. на средства офицерского корпуса полка), определяли интерес к ним не только достаточно узкого круга людей, в той или иной степени причастных к имени данного полка, но и широкого круга ревнителей отечественной военной истории, любознательных читателей, в особенности юношества.  Однако по вполне понятным причинам полковые летописи давно уже стали раритетами. Выпущенные довольно ограниченными тиражами, многие эти книги погибли в огне революций и войн или увозились за границу - сперва в качестве самых дорогих реликвий, затем, ближе к нашему времени, как ценный товар. Горько признать, но немало этих книг было намеренно уничтожено как в качестве источников "монархической пропаганды", так и из желания откреститься от "заблуждений прошлого". Ведь в большинстве книг были "атрибуты монархизма" - портреты царей и цариц, высочайшие рескрипты, верноподданнические реляции. Впрочем, многие издания, вероятно, просто исчезли во времени, как вообще исчезают старые книги. Те же, что до сих пор хранятся в публичных и личных библиотеках, в частных коллекциях, в музеях, доступны весьма ограниченному числу читателей, в основном, разумеется, специалистам. И вот теперь Военное издательство обращается к старым полковым летописям, открывая большую серию "Полки Русской армии". Первой книгой этой серии становятся "Кавалергарды".

К а в а л е р г а р д ы...

Слово, звучанием своим напоминающее скрежет вынимаемого из ножен боевого палаша, топот лошадиных копыт по мерзлой земле, разрыв картечного снаряда над головой... Слово, в котором эхом отзываются наименования Аустерлиц и Кульм, в котором, слышатся отголоски понятий "империя", "престол", "коронация". Кавалергардский ее императорского величества полк российской гвардии - первый из кавалерийских полков как по своему номеру, так и по своему статусу. Кавалергарды были почетной стражей у трона в торжественные дни коронований почти всех российских императоров и императриц. Ни одна из других частей гвардии или армии не имела столь же удивительной, уникальной истории, подобной истории Кавалергардского полка. Боевое прошлое кавалергардов, крещенных огнем при Аустерлице, отличившихся при Бородине, побывавших затем еще в нескольких кампаниях, но в основном в качестве кавалерийского резерва, а много позже понесших немалые потери на полях первой мировой войны, кажется весьма скромным на фоне послужных списков многих и многих не только армейских полков, порой десятилетиями не выходивших из боев, но даже и большинства гвардейских. Однако во главе тех самых прославленных боевых полков, бригад, дивизий, корпусов весьма часто стояли генералы, ранее имевшие честь носить кавалергардский мундир. В рядах этих полков нередко командовали эскадронами и дивизионами бывшие кавалергарды. Порой и в солдатских шеренгах все тех же полков находились разжалованные за различные проступки или провинности кавалергардские офицеры, стремившиеся своей удалью и отвагой возвратить утраченный чин. Именно люди, в разные времена служившие в кавалергардах, создали ту уникальную историю полка, которой не оказалось равных. Не было в России другой воинской части, в чьих списках значилось бы столько знаменитых имен прославленных полководцев, известных государственных деятелей - начиная от самого Петра Великого и ближайших его сподвижников, от блистательных фаворитов Екатерины II и заканчивая министрами и видными деятелями Государственной думы времен последнего царствования. Историю кавалергардов невозможно было запечатлеть вне истории императорского двора, вне истории всей России. В этом случае она сразу бы потускнела, утратила свою масштабность, свелась бы к простому перечислению лиц, в большинстве своем мало известных современному читателю. Но стоит лишь более подробно обратиться к биографиям кавалергардов, выйти за строгие рамки собственно полковой истории - и тут же погружаешься в мир дипломатических таинств, придворных интриг, политических заговоров, ожесточенной борьбы за власть, прикасаешься к тайным пружинам, двигавшим внутреннюю и внешнюю политику России и определявшим взаимоотношения ее с государствами Европы и Азии. Вместе с тем через биографии многих из кавалергардов проходят блестящие боевые дела, войны, почти стершиеся в памяти последующих поколений, заслоненные иными, подчас и не более громкими, но более близкими к нам по времени событиями, узнаешь о судьбах героев, чьи подвиги не сохранились в истории лишь потому, что даже она не в силах сберечь все имена. Кавалергардские биографии изобилуют не только образцами подлинной самоотверженности на полях сражений, беззаветной жертвенности, верности присяге, престолу и воинскому долгу, что всегда было в традициях русской армии, но и дерзкими гвардейскими "шалостями", поединками, любовными интригами, тем лихим молодечеством, которое было присуще офицерской среде былых времен. Интерес к биографиям обусловливается также семейными, родственными, дружественными связями многих кавалергардов с выдающимися личностями отечественной культуры и истории, косвенной их причастностью к событиям, определявшим судьбы империи. Удивительная история кавалергардов нашла и совершенно необыкновенное воплощение в исторической литературе. В период с 1899 по 1912 г. в Санкт-Петербурге вышли четыре больших по формату, роскошно изданных, богато иллюстрированных тома "История кавалергардов. 1724-1799-1899. По случаю столетнего юбилея Кавалергардского ее величества полка" С. А. Нанчулидзева. Тогда же, в 1901-1908 гг., были выпущены точно такие же по виду и оформлению четыре тома "Сборника биографий кавалергардов. По случаю столетнего юбилея Кавалергардского полка" - уникальное, не имеющее аналогов издание. Чтобы этот четырехтомник составить, в 1897 г. в Санкт-Петербурге была издана книга "Сведения, которые желательно иметь для Сборника биографий кавалергардов". Книга представляла собой обращение к ветеранам полка, наследникам бывших кавалергардов, их родственникам и друзьям, ревнителям отечественной истории, которые могли обладать материалами, связанными с жизнью и деятельностью служивших в кавалергардии лиц. В книге был помещен список всех служивших в полку - с самого его первого дня, с образования роты драбантов, дан перечень обстоятельных вопросов по пятнадцати позициям касательно происхождения, родственных связей, образования и военной подготовки, службы, как военной, так и статской, наград, семейного положения и прочих подробностей из жизни людей, имевших честь когда-либо носить кавалергардский мундир. Через четыре года было начато издание биографий кавалергардских генералов и офицеров, кавалергардов Лейб-кампании, а также рядовых кавалергардов того периода, когда в полку служили исключительно дворяне. Биографии эти получились весьма различными по объему, они не только включали период непосредственной службы в полку, но и представляли собой достаточно подробные биографические очерки. Их объем определялся ролью и значением данной личности в истории полка, в истории России. Поэтому, например, явно выделяются биографии А. Д. Меншикова, А. Г. Орлова-Чесменского, Г. А. Потемкина, А. И. Чернышева, Д.В. Давыдова, П. Д. Киселева и других. В 1-й том вошли биографии кавалергардов от Петра Великого до Лейб-кампании Елизаветы Петровны, во 2-й - кавалергардов времен Екатерины II и Павла I; 3-й том целиком посвящен биографиям офицеров царствования Александра I, эпохи наполеоновских войн; 4-й охватывает почти вековой период - от Николая I до Николая II. Биографии, прослеживающие жизнь целых династий кавалергардов, расположены в последовательности поступления офицеров в полк - или их производства из эстандарт-юнкеров в офицеры в самом полку. Исключения составляют некоторые полковые командиры, биографии которых передвинуты ближе к биографиям тех офицеров, которыми они командовали.

От начала существования кавалергардского полка до времен Николая I его история полна различных событий. О завершающем этапе истории Кавалергардского полка можно рассказать не так уж и много. Ведь кавалеристы-латники куда более соответствуют рыцарским, средневековым временам, нежели эпохе "утверждения буржуазных отношений". Уже в начале царствования императора Александра II кирасирская кавалерия фактически прекратила свое существование: в 1860 г. все армейские кирасирские полки "наименованы драгунскими и кирасиры оставлены лишь в составе 1-й гв. кавалерийской дивизии". К слову, несколько позже - в 1882 г. подобная судъба постигла и романтическую легкую кавалерию: доблестных гусар, лихих улан. Все армейские кавалерийские полки были переформированы в драгунские, обратились в "ползучее воинство", как когда-то назвал драгун Денис Васильевич Давыдов. Но если в 1907 г. части легкой кавалерии возвратили свои прежние наименования, вновь стали гусарскими и уланскими, то бывшие армейские кирасиры так и остались драгунами, сохранив в память о былом покрой мундира в виде колета (то есть на крючках, а не на пуговицах), обшитого по верху воротника и бортам каемчатой тесьмой, и белый волосяной валик на касках, тогда как "коренные" драгуны имели валик черного цвета. Так что уже в 60-е годы от всех кирасирских полков оставались лишь кавалергарды, Конная гвардия и лейб-кирасиры. Эти рослые красавцы-всадники, в блестящих кирасах, в касках с золотыми и серебряными орлами и Андреевскими звездами, на сильных конях, украшали петербургские парады и смотры, несли службу при дворе, в загородных императорских резиденциях, оживляли своим присутствием российскую столицу. Жизнь Кавалергардского полка шла в это время своим чередом. Менялись полковые командиры, приходили и уходили офицеры, кто-то отправлялся Волонтером на очередную войну. Изменялась, или, как обычно говорят, совершенствовалась штатная структура полка. Так, еще в 1856 г. полк с шестиэскадронного состава был переведен на четырех-эскадронный, а пятый эскадрон был запасным. В 1880 г. запасный кавалергардский эскадрон вошел в состав гв. запасного кавалерийского полка. 2 ноября 1894 г. полк стал именоваться Кавалергардским Ее Величества государыни императрицы Марии Федоровны полком. Такое парадно-придворное существование кавалергардии продолжалось до самого лета памятного 1914 г. Это лето, как обычно, полк проводил в своем лагерном расположении под Красным Селом - в Павловской слободе. 10 июля войскам красносельского лагерного сбора был проведен высочайший смотр, на котором рядом с императором Николаем II стоял президент Французской республики Райчон Пуанкаре (меньше чем через месяц русский царь и французский президент станут союзниками в великой войне). Смотр прошел обыкновенным образом, однако сразу после его окончания гвардейские кавалерийские полки получили приказ отправляться в Петербург и его пригороды для оказания помощи полиции. В это время в городе бастовали крупнейшие Путиловский и Обуховский заводы, по улицам проходили шествия бастующих и митингующих. Реалии XX века - отряжать гвардию для выполнения полицейских функций. Через день, 2 июля, когда кавалергарды вновь заняли места в городских своих казармах, Николай II произвел в офицеры пажей и юнкеров выпускных классов. В полковую семью кавалергардов вошли корнеты Михаил и Сергей Безобразовы, Николай Казнаков, Дмитрий Дубасов, Александр Шебеко, князь Игорь Репнин. Это было последнее производство офицеров мирного времени. Спустя пять дней, 17 июля, в полку был получен приказ об общей мобилизации, а уже 21-го числа в казармах на Шпалерной улице служили напутственный молебен. На этом молебне в последний раз собрались вместе старые кавалергарды во главе со старейшим из здравствовавших в ту пору полковых командиров генерал-адъютантом Гринвальдом. В ту же ночь полковой командир генерал-майор князь Александр Николаевич Долгоруков отправил первый эшелон кавалергардов на Варшавский вокзал для посадки в вагоны. По боевому расписанию 1-я гв. кавалерийская дивизия - без 3-й казачьей бригады - вошла в состав кавалерийского отряда генерал-лейтенанта Хана-Нахичеванского, составлявшего правую группу армейской конницы 1-й армии. Свою первую боевую задачу в мировой войне - провести разведку боем за пограничной рекой Ширвинт - кавалергарды, как и сто с лишним лет тому назад, выполняли бок о бок с Конной гвардией. Переправившись через реку, Кавалергардский полк начал наступать на деревню Ваббельн, лейб-гвардии Конный - на Бильдервейген. Немецкая пограничная стража была быстро вытеснена из деревень, и командир дивизии распорядился отвести бригаду в исходное положение. При отходе был смертельно ранен кавалергард Зеленин - первая безвозвратная потеря полка. Некоторое время кавалергарды осваивались на театре боевых действий: несли сторожевую службу, были в перестрелках с противником, проводили рекогносцировки. Наконец 6 августа полк принял первый бой - самый первый бой в длинной череде грядущих боев и сражений. По многим своим чертам этот бой напоминал боевое крещение кавалергардов при Аустерлице. В безоглядной отваге, презрении к смерти, в дерзости и рыцарстве последних кавалергардов проявились те лучшие качества, что унаследовали они от своих пращуров - кавалергардов александровского царствования. Кавалергардский полк пошел по дорогам войны - с одного участка на другой, с фронта на фронт. Кавалергарды воевали в Августовских и в Козлово-Рудских лесах, в районе Варшавы, у Петракова, Людинова, Свенцян. К тому же, и эту логику понять довольно сложно, полк весьма часто менял свою подчиненность. Было логично, что поначалу все четыре кирасирских полка объединились в 1-ю гв. дивизию, затем две гвардейские дивизии сошлись в конный корпус, а потом начались новые перемены, так что одно время кавалергарды были даже прикомандированы к... Уссурийской конной бригаде генерала Крымова, куда входили Нерчинский и Уссурийский казачьи полки, Приморский драгунский полк и две Донские казачьи батареи. Достаточно часто менялись и полковые командиры. В ноябре 1914 г., когда полк находился на Юго-Западном фронте, князь Долгоруков был зачислен в свиту и командование принял полковник князь Александр Николаевич Эристов, командир 1-й батареи гв. конно-артиллерийской бригады. В мае 1916 г. князя назначили бригадным командиром, а полковым командиром кавалергардов стал полковник Николай Иванович Шипов, Командир 5-го Уральского казачьего полка, он принадлежал к числу "коренных кавалергардов", ибо еще в 1911 г. командовал в полку 4-м эскадроном. Но через год Шипова сменил полковник А. В. Елецкой, "коренной" офицер Уланского полка. В конце 1915 г. (после более чем полувекового перерыва) в полку были сформированы 5-й и 6-й действующие эскадроны. Однако пехоты требовалось еще больше, нежели кавалерии, так что в мае 1916 г. при 1-й гв. кавалерийской дивизии был сформирован стрелковый дивизион, первоначально состоявший из четырех пеших эскадронов. Несколько позже их количество удвоилось. Эскадроны носили наименования полков, из которых получили они офицеров, унтеров и рядовых: кавалергардский, конногвардейский, кирасирский. Первым командиром 1-го пешего эскадрона стал штабс-ротмистр В. Н. Бибиков. За непродолжительное время в рядах эскадрона пришлось послужить многим офицерам полка.

Коронация Николая II
Кавалергарды всегда были непосредственными участниками придворного церемониала и особо можно выделить их участие в коронации монархов.

Востока страшная заря
В те годы чуть еще алела...
Чернь петербургская глазела
Подобострастно на царя...
А. А. Блок. "Возмездие"

С апреля месяца 1895 г. полк начал свои приготовления к предстоящей коронации. Опыт коронации 1883 г. (Александра III) указал, что, ввиду участия всего наличного состава полка в коронационных торжествах, годичный срок может быть достаточен только при усиленной работе.

3 апреля 1896 г. началась коронационная служба кавалергардов: в этот день состоялся перевоз императорских регалий из Зимнего дворца на станцию Николаевской железной дороги. В конвой назначен был сводный эскадрон (по два взвода от 2-го и 3-го эскадронов), по 15 рядов и при 3 унтер-офицерах во взводе, при 4 трубачах, а для следования по сторонам шести карет, вмещающих регалии, - 12 унтер-офицеров (от эскадрона Ее Величества и 4-го). Эскадроном командовал ротмистр Е. И. Бернов; в строю находились: перед 1-м взводом - поручик А. Н. Безак и корнет М. А. Толстой; перед 2-м - корнет князь А. Н. Долгоруков и А. И. Арапов; перед 3-м - поручик А. П. Черевин и корнет князь М. А. Урусов; перед 4-м - корнет Д. М. Княжевич и граф П. М. Граббе. За вахмистра сводного эскадрона был вахмистр 3-го эскадрона Киреев.
"Общая картина поезда, когда он выровнялся в одну линию на прямом, как стрела, Невском проспекте, была великолепна. Парадные, запряженные цугом придворные кареты с верховыми форейторами , предшествуемые верховыми чинами конюшенного ведомства, расшитые золотом мундиры придворных, участвовавших в процессии, и ярко-красное с золотыми позументами одеяние многочисленной прислуги - все это, словно купаясь в ярких лучах весеннего солнца, переливало всеми цветами радуги и ослепительно сверкало. В окна карет ударяли лучи солнца, огромные бриллианты корон загорались, игра бриллиантов отражалась на золотом шитье мундиров - это было поистине ослепительное зрелище. Впереди ехали трубачи-кавалергарды, за ними два взвода кавалергардов в блестящих мундирах, затем кареты с придворными чинами... Далее следовали кареты с регалиями; по два кавалергарда ехало по сторонам каждой кареты, а два взвода кавалергардов замыкали кортеж".
http://adjudant.ru/cavaler/images/18-1s.jpg

27 апреля в 5 часов утра полк слушал напутственный молебен на полковом дворе и в тот же день четырьмя эшелонами выступил из Петербурга. На станциях Любань, Мал. Вишера, Окуловка, Бологое, Спирово, Тверь и Клин к приходу военных поездов был заготовлен кипяток. Горячую пищу, приготовленную по нормальной раскладке, но с фунтом мяса на человека, люди получили в Чудово. Хлеб же (и ложки) люди имели с собою из Петербурга. В Москву полк прибыл 28 апреля и расположился в хамовнических казармах, где сумцы встретили кавалергардов хлебом-солью, приготовив товарищеский обед. Администрация Московского лицея любезно пожелала, по примеру основателя лицея М. Н. Каткова, вновь широко открыть двери заведения для размещения офицеров в его гостеприимных стенах. Большинство офицеров заняли отдельные комнаты верхнего этажа, в которых живут студенты старших курсов. Командиру полка и некоторым женатым офицерам отведены были квартиры в бельэтаже; офицерская артель поместилась также в лицее, так что лучшего нельзя было бы пожелать. Директор лицея В. А. Грингмут был столь предупредительно любезен, что разрешил далее построить в саду лицея отдельный барак для офицерских упряжных лошадей и экипажей. Вечером 9 мая Их Императорские Величества переехали из Большого Кремлевского дворца в Александрийский, государь император и государыня императрица Александра Федоровна приступили к говению.
В последующие три дня - 11, 12 и 13 мая - состоялись "торжественные объявления о дне священного коронования Их Императорских Величеств", для чего от полка назначалось по дивизиону, с полным хором трубачей, литаврщиком и по два трубача (отдельно от хора) с серебряными трубами, украшенными золотой парчою, с изображением государственного герба. В первый день дивизион с трубачами прибыл к Кремлевскому дворцу к 8 часам утра и по принятии литавр взводом от 2-го эскадрона собрался к 9 часам утра в Кремле, на площади между арсеналом и казармой, где, поступив в распоряжение начальствующего генерал-адъютанта А. Д. Столыпина, перешел на площадь перед зданием Сената и там построился развернутым фронтом, имея хор трубачей и литаврщика на правом фланге. Двое трубачей с гербовыми трубами (вместе с двумя трубачами от лб.-гв. Конного полка) стали позади начальствующего генерала перед серединой фронта. По приказанию, данному начальствующим генералом, герольды подняли жезлы, и по сему сигналу трубачи трубили сбор, по окончании коего прочтено было объявление, причем господа офицеры салютовали. После этого хор трубачей играл народный гимн.
"Блестящий кортеж, зубчатые стены Кремля, замысловатая архитектура храмов, рыцарские доспехи кавалергардов, заводные лошади, покрытые шитыми тяжеловесными золотыми попонами с громадными двуглавыми орлами, трубачи и трубы, разукрашенные парчою, наконец, несметная толпа народа - представляли живописнейшую картину и переносили вас воображением к давно минувшему времени...
Прекрасны были кавалергарды и конногвардейцы в своих белых мундирах, в блестевших на солнце кирасах и золотых и серебряных приборах с рельефными орлами на касках. Превосходные лошади, блестящее вооружение, молодцеватый вид людей и минуты торжественного ожидания - все это невольно импонировало толпе, которая все возрастала и к 9 часам положительно запрудила площадь".

За сим весь отряд направился через Спасские ворота на Красную площадь к памятнику Минина и Пожарского в следующем, указанном в церемониале, порядке: хоры трубачей Кавалергардского и лб.-гв. Конного полков впереди дивизиона кавалергардов, следовавшего повзводно. За дивизионом кавалергардов - четыре трубача с гербовыми трубами, кои предшествовали обоим герольдам. На Красной площади весь отряд построился прежним порядком, и по прочтении объявления с той же церемонией генерал-адъютант Столыпин разделил его на две равные части. В состав первой части назначены были два эскадрона кавалергардов с хором трубачей и литаврщиком под командой генерал-адъютанта князя Н. Н. Оболенского. Шествие открывалось шестью заводными лошадьми, за которыми шел 1-й эскадрон повзводно, имея впереди хор трубачей и литаврщика, за ним два трубача с гербовыми трубами, кои предшествовали герольду. Далее ехали два церемониймейстера, обер-церемониймейстер, командующий генерал-адъютант, секретарь Сената; 2-й эскадрон, повзводно же, замыкал шествие. По прибытии к месту, назначенному для объявления, оба эскадрона строились во фронт, имея на обоих флангах по три заводных лошади; два трубача с гербовыми трубами впереди фронта и позади командующего генерал-адъютанта. Затем объявление прочитывалось тем же порядком. Одновременно с объявлением герольдами о коронации в полку поспешно оканчивали последнюю пригонку "выходного" обмундирования. Необходимо было проверить обмундирование не только нижних чинов, но и большинства офицеров, так как многим из них впервые пришлось надеть супервесты, лосины и ботфорты.
10 мая в приказании по полку было отдано: "Завтра в 9 часов утра его пр-во командир полка изволит произвести осмотр обмундирования гг. офицеров, в котором они будут в день коронации, т. е. пригонку супервестов, лосин, ботфортов и амуниции (мундиры могут быть надеты старые); для сего всем гг. офицерам, кроме полковников, эскадронных командиров и офицеров, участвующих завтра в строю с герольдами, собраться к означенному времени в лицейской столовой. Всем гг. офицерам, в коих завтра обмундирование не будет осмотрено, собраться в той же столовой в воскресенье 12 мая к 9 часам утра". В прошлую коронацию не принято было в соображение, что кавалергардам придется находиться в Кремле с 3 часов утра до 4-5 часов дня. Вследствие того что нижние чины оставались все это время без пищи, с некоторыми из них в 1883 г. сделалось дурно (вспомнили об этом обстоятельстве только тогда, когда государыня императрица соблаговолила узнать, накормлены ли ее кавалергарды). Ныне полк сам заранее принял меры, почему по соглашению с дворцовым ведомством было отведено особое помещение, куда заблаговременно были доставлены пироги с рисом и бочонки с красным вином; тут же находились и полковые врачи. Еще днем 13 мая все обмундирование нижних чинов было доставлено в отведенное для переодевания их особое помещение в арсенале. К 9 часам вечера в здание Сената, где было отведено помещение для одевания офицеров, доставлено их "выходное" обмундирование. В 3 часа утра весь полковой наряд, собравшись у хамовнической полицейской части, одетый в белые (старые) мундиры, в касках с орлами, при амуниции, отведен был через Боровицкие ворота в арсенал. Там уже нижних чинов ждали штабс-ротмистр Ф. Н. Безак и капитан Ф. Ф. Лумбсрг со всеми нестроевыми. Началось одевание. Если принять во внимание, что лишь некоторые люди эскадрона Ее Величества изредка надевают "выходную" форму, что форма эта такого свойства, что без посторонней помощи ее невозможно надеть, весьма понятно всеобщее волнение, охватившее всех и каждого. "Полк удостоился на прошлой коронации особого царского "спасибо"; как-то покажется теперь?" - вот что у каждого было на душе.
С 6 часов утра стали подходить из Сената в арсенал офицеры. По мере одевания они выводили людей во дворец, благодаря чему уменьшилась толкотня в арсенале, и к 7 часам все кавалергардские наряды стояли в Кремлевском дворце на своих местах.
Наряды эти были следующие:
1. Внутренний караул - в Кавалергардском зале от эскадрона Ее Величества в числе: унтер-офицера, трубача, ефрейтора и 25 рядовых, под командою поручика А. И. Звегинцова. Караул выставил парных часовых у дверей в Екатерининский зал.
2. Пеший взвод - в Александровском зале от эскадрона Ее Величества в 16 рядов, при 5 унтер-офицерах и 4 трубачах со штандартом, под командою штабс-ротмистра П. М. Каткова.
3. Хор трубачей с литаврщиком на дворцовой террасе, смежной с Андреевским залом, при полковом адъютанте штабе-ротмистре графе Г. Г. Менгдене. Литавры находились на подставках.
4. Четыре извода, в составе 2 унтер-офицеров и 24 рядовых каждый, для участия в шествии в Успенский собор:
а) взвод от 2-го эскадрона, открывавший шествие, встал на помосте около Красного крыльца;
б) взвод от эскадрона Ее Величества, следовавший перед Их Величествами, - в Андреевском зале;
в) взвод от 4-го эскадрона, шедший за Их Величествами, - в Андреевском зале;
г) взвод от 3-го эскадрона, замыкавший шествие, - в Екатерининском зале.
5. Шпалеры: 18 офицеров и 106 нижних чинов, под командою штабс-ротмистра маркиза А. А. Паулуччи, расположились следующим порядком:
1-я пара в Александровском зале у дверей в Андреевский зал;
2-я пара в Александровском зале у дверей в Георгиевский зал;
3-я пара в Георгиевском зале у дверей в Александровский зал;
4-я пара в Георгиевском зале у дверей во Владимирский зал;
5-пара во Владимирском зале у средних колонн;
6-я пара во Владимирском зале посредине шпалер;
7-я пара во Владимирском зале у дверей в святые сени;
8-я пара в святых сенях у дверей во Владимирский зал;
9-я пара в святых сенях у дверей па Красное крыльцо.
На всем вышеуказанном пути между офицерами расположены были, парами же, нижние чины.
6. На часы в Успенский собор:
а) к трону (две пары - старшая и младшая);
б) к дверям собора (северным и южным).
7. В Грановитую палату - во время трапезы Их Императорских Величеств:
а) на часы внизу ступеней трона по обеим сторонам его (впереди старшая пара, позади - младшая);
б) для сбереженья кушаний" (четверо).
8. Почетным стражем к особе государя императора - командир кавалергардов генерал-майор А. А. Гринвальд.
9. Для предоставления возможности нижним чинам, не находящимся в наряде, видеть торжество коронования назначено было от полка 5 унтер-офицеров и 1 рядовой.
http://adjudant.ru/cavaler/images/18-2.jpg

Утром 14 мая московские улицы представляли необычайный вид. Все лавки заперты, нигде не видно ни экипажей, ни пешеходов. Вся жизнь как бы отхлынула от города и вся прихлынула к его центру, к Кремлю; тут, на священной вершине его, билась она с удвоенной силой. Сотни тысяч народа занимали кремлевские площади и стояли вокруг его стен. Это было сплошное море голов.
Имеется в виду чтение установленных в данное время псалмов, стихов, молитв.
"Площадь между соборами ярко облита светом майского солнца, пестреет красным сукном помостов, золотом мундиров, роскошным разнообразием одежд. Начиная от Благовещенского собора и кончая церковью Двенадцати апостолов, площадь охватывает полукружием широкий амфитеатр трибун с местами для зрителей. Между Красным крыльцом и Благовещенским собором также устроена трибуна. Невысокие перила окаймляют красный от сукна путь торжественного шествия. Между перилами, в свободном пространстве, море голов народа занимает всю правую сторону площади кремлевских соборов, считая от Архангельского".
В Кремле строились войска: кирасиры, казаки собственного Его Величества конвоя, лб.-гусары и лб.-уланы становились разреженными рядами по пути торжественного шествия, а за ними шпалерами становились полуроты и взводы разных частей. У Красного крыльца собрались кавалергарды, участвующие в процессии. От Красного крыльца до южных дверей собора стали конногвардейцы с обнаженными палашами. Ровно в 7 часов утра загудел колокол Ивана Великого, и с Тайницкой башни загремели пушки. Один за другим раздавались 21 выстрел, и по всей Москве разлился могучий звон колоколов. И звон и пальба известили Москву, что в Успенском соборе началось молебствие о здравии и многолетии царя и царицы. В собор стали собираться лица, назначенные в разные должности при совершении торжественного обряда священного коронования; в 8 часов 30 минут прибыли в собор придворные дамы. "Была необыкновенно красивая картина, когда одна за другой дамы проходили на свои места. Русский костюм дам как нельзя более идет к русским лицам; русский головной убор, украшенный драгоценными каменьями, придает лицам мягкое, полное прелести выражение".
Затем прибыли представители духовных иноверческих исповеданий. Через несколько минут в собор вошла и заняла свои места свита, прибывшая с принцами. Это было действительно блестящее собрание. В 8 часов 45 минут прибыл и дипломатический корпус. "Шествие открылось дамами; тут белые платья, блеск бриллиантов, золотое шитье, разноцветные мундиры дипломатов... Взоры всех обращались и к трону: там безмолвно и неподвижно стояли на ступенях четыре кавалергардских офицера с обнаженными палашами и касками в руках". Между тем из здания Грановитой палаты вынесли балдахин вдовствующей императрицы Марии Федоровны и поставили внизу Красного крыльца. К 9 часам окончилось в Успенском соборе молебствие, и верховный церемониймейстер с золотым жезлом, пройдя через площадь, поднялся по Красному крыльцу во дворец известить министра императорского двора, что часы в соборе уже прочтены . Министр доложил о том государыне Марии Федоровне. Государыня, в порфире и короне, вышла из внутренних покоев с великими княгинями и великими князьями, сопровождаемая придворными дамами, и направилась в Успенский собор... Зрителям на трибунах кремлевских площадей представилась первая великолепная картина шествия. "Прежде всех спустились с Красного крыльца два церемониймейстера с жезлами, а за ними как бы полился вниз на площадь золотой поток придворных; лился он, казалось, бесконечно в берегах живых людей, шпалер войск, неподвижно, как гранит, стоявших вдоль пути до собора, держа "на караул". Мерно звонил колокол Ивана Великого, и звон его громче стал слышаться, так как гул народной толпы стал стихать. В 10 часов началось царское шествие. На дворцовую площадку спустился взвод "статных молодцов кавалергардов в сияющих с орлами касках, белых мундирах и красных супервестах, с серебряной Андреевской звездой на груди". Два церемониймейстера с жезлами открывали собой нескончаемую процессию представителей русских волостей, городов, земств и дворянства, "в лице которых государю предшествовала на пути к месту священного коронования вся Россия". За представителями земской Руси шли представители первопрестольной Москвы и чины министерства императорского двора; за ними - депутаты казачьих войск в мундирах и черкесках; за ними - длинные ряды губернских предводителей дворянства с их ассистентами, открывавшие собою часть процессии из высших гражданских чинов; почетные опекуны, сенаторы в своих красных, расшитых золотом мундирах; министры и члены Государственного совета следовали друг за другом, точно раззолоченные звенья громадной цепи, втягиваясь в собор.
http://adjudant.ru/cavaler/images/18-3.jpg

Появились два коронационных обер-церемониймейстера с золотыми жезлами, верховный церемониймейстер с высоким жезлом, сиявшим большим изумрудом, - войска взяли "на караул", забили барабаны, разлился по Кремлю звон колоколов. Предшествуемые двумя герольдами и великанами унтер-офицерами роты дворцовых гренадер высшие сановники государства несли императорские регалии. Когда шествие с императорскими регалиями приблизилось к собору, навстречу ему вышло снова высшее духовенство. Митрополит киевский Иоанникий окадил регалии фимиамом, а митрополит московский Сергий окропил их святой водою. Едва присутствовавшие перевели глаза от пышной картины встречи регалий к Красному крыльцу, как наверху показались, за взводом кавалергардов, гофмаршал, обер-гофмаршал и верховный маршал с золочеными жезлами. Внимание народа достигло в эту минуту высшей степени напряженности; все взоры обратились к Красному крыльцу в ожидании появления императорской четы. Словно море заколыхался народ. Вдруг грянуло громоносное стотысячное "ура". Подхваченное густыми необозримыми толпами народа, оно пронеслось по всему Кремлю, перекатилось через стены его, загремело на Красной площади, громовым откликом отозвалось вдоль берегов Москвы-реки. Все находившиеся на дворцовой площадке оркестры военной музыки грянули народный гимн "Боже, царя храни". Под звуки этой "молитвы за царя", при этих неумолкаемых, восторженных приветствиях государь император и государыня императрица появились на площадке Красного крыльца и тихо начали спускаться со ступеней его, Предшествуемые взводом кавалергардов, гофмаршалом, обер-гофмаршалом и верховным маршалом с жезлом. Позади Их Величеств шли ассистенты великие князья Михаил Александрович, Владимир Александрович, Сергий Александрович и Павел Александрович, далее министр двора, военный министр, командующий императорской главной квартирою, дежурство и командир Кавалергардского полка генерал-майор А. А. Гринвальд с обнаженным палашом. Позади шли четыре статс-дамы и свитные фрейлины Ее Величества. Сойдя с Красного крыльца, государь и государыня изволили встать под золотой балдахин, поддерживаемый тридцатью двумя генерал-адъютантами; вслед за тем Их Величества медленно направились к южным дверям Успенского собора, на паперти которого стояло духовенство со всеми митрополитами во главе. Шествуя под балдахином, милостиво и приветливо раскланиваясь на все стороны, при торжественном колокольном звоне, восторженных, неумолкаемых, все более и более возраставших криках народа, государь император и государыня императрица приблизились к паперти Успенского собора. Генерал-адъютанты, несшие балдахин, остановились. Крики, музыка и колокола смолкли; повсюду воцарилась благоговейная тишина. Их Величества по ступеням паперти поднялись к южным дверям собора. Здесь, у входа в храм, встретил Их Величества митрополит московский Сергий и обратился к ним с прочувствованною речью. С пристальным вниманием прослушав прекрасную речь святителя московского, благоговейно приложившись к поднесенному им петербургским митрополитом Палладием кресту, окропленные святой водою киевским митрополитом Иоанникием, государь император и государыня императрица вступили в Успенский собор в предшествии архиереев и прочего духовенства и при пении певчими царского псалма "Милость и суд воспою тебе, Господи". Вступив в собор, Их Величества со своими ассистентами приблизились к царским вратам и совершили троекратное Господу поклонение; затем, приложившись к местным иконам Спасителя и Богоматери, Их Императорские Величества взошли на тронное место. Архиереи, архимандриты и прочее духовенство, участвовавшее в служении, стали по обе стороны от ступеней тронного места до царских врат; особы же, участвовавшие в шествии, заняли заранее назначенные для них места на троне и ступенях его. Когда все вышепоименованные особы заняли свои места, древний всероссийский храм Богоматери представлял удивительно торжественное зрелище. Высоко поднимались между четырьмя исполинскими церковными столпами широкие, обтянутые алым сукном ступени, ведшие к верхней площадке тронного места, на вершине которого под балдахином восседали на прародительских престолах императорская чета и вдовствующая императрица Мария Федоровна. По обеим сторонам этой спускавшейся к царским вратам великолепной лестницы стояли в роскошных, шитых золотом мундирах придворные чины, кавалергарды и герольды. Далее до царских врат тянулись два ряда высшего духовенства в новых золотых облачениях. На клиросах стояли придворные певчие в полном составе в живописных парадных кафтанах. Вдоль южных и северных стен поместились в русских костюмах со множеством бриллиантов и драгоценных каменьев придворные дамы и дипломатический корпус в блестящих мундирах различных наций. Направо и налево от тронного места стояли за золотой решеткою на особых площадках члены августейшей фамилии, иностранные принцы и высшие военные чины в блестевших золотом и орденами мундирах. Наконец, у западной стены храма, составляя как бы фон этой дивной картины, стояли сенаторы, главные начальники всех учреждений Российской империи и представители русского дворянства. "А надо всем этим блестящим собранием возвышались старинные своды величайшей святыни нашей, немого свидетеля исторических событий, с золотым иконостасом, расписанными ликами святых на колоннах, освещенными ласковыми лучами весеннего солнца, ярким огнем роскошных паникадил, лампад и Свешников, богато украшенных золотом, жемчугом и драгоценными каменьями".
http://adjudant.ru/cavaler/images/18-4.jpg

По бархатным ступеням возвышенного амвона тихо поднялся удрученный годами, но еще бодрый митрополит Палладий петербургский. "Како веруеши?" - спросил митрополит. "И громогласно, торжественно, осенив себя крестным знамением троекратно, как верный сын и заступник церкви, произнес вслух символ православной веры благочестивейший государь, проникнутый до глубины души тем, что исповедовал устно, и каждое его слово проникало в душу внимавших его искреннему исповеданию. Начался торжественный молебен, предшествующий венчанию. Умилительные прошения возглашал протодиакон от лица всей церкви. По прочтении Евангелия водворилась в соборе совершенная тишина; митрополиты поднялись на возвышение к трону и приступили к царскому облачению во все знаки царского сана. Государь император снял Андреевскую цепь и передал великому князю Владимиру Александровичу. После этого великие князья Михаил Александрович и Владимир Александрович возложили на монарха порфиру с бриллиантовой цепью ордена св. Андрея. Митрополит Палладий положил руки на склоненную главу монарха и возгласил трогательную молитву, которая из всех глаз вызвала невольные слезы. Старческий голос одушевлялся с необычайной силою, чтобы вся церковь приняла участие в столь знаменательной молитве. Плакал не один лишь преклонявший свою освящаемую главу под руки святителя, плакали все предстоявшие, и столько слезных молитв могли ли не проникнуть в небо?" Митрополит поднес государю большую корону. Часы показывали 10 часов 30 минут утра. В эту минуту глаза решительно всей церкви устремлены были на государя. Его Императорское Величество, стоя в порфире перед престолом своим, твердыми руками взял корону и неторопливым, спокойным и плавным движением возложил ее на главу свою. Митрополит подал государю скипетр и державу; государь был в волнении... "Одетый в порфиру и корону, со скипетром и державою в руках, государь император представлял зрелище необыкновенной красоты. Могущественнейший из владык земных, верховный вождь необъятного Русского царства, стомиллионного народа, до полного самоотвержения, до последней капли крови верного, преданного и любящего, стоял он пред алтарем творца вселенной во всем доступном для земли великолепии, славе и блеске своего величайшего и высочайшего сана. Он - источник обновления государства. Он - представитель лучших преданий нашей истории, лучших стремлений народа; знаки царской чести и славы, порфира и венец, - в то же время символ багряницы Христа и его тернового венца. Государственный разум, патриотизм, сохранение целости земли русской, все великое и высокое в народной жизни - всему этому он должен отвечать, все уловить своим сердцем и умом". Положив на подушки скипетр и державу, государь тихо подозвал государыню Александру Федоровну. Государыня стала перед ним на колени; государь снял с себя корону и, прикоснувшись к голове государыни, снова надел ее. Поднесли малую корону. Государь возложил ее на голову государыни; четыре статс-дамы подошли в это время и оправили ее; возложив на государыню порфиру с цепью ордена св. Андрея Первозванного, государь ожидал, пока ее оправят ассистенты. Когда императрица поднялась, в порфире и короне, государь и государыня поцеловались. Затем Их Величества сели на троны. Торжественная тишина царила в соборе. Ее нарушил звучный, сильный и красивый голос протодиакона, возгласившего полный титул государя императора - "этот конспект всей нашей истории, всего труда, крови и разума народных"; он воскликнул многолетие государю императору и государыне императрице. Певчие пропели трижды "Многая лета"; раздались колокольный звон, несмолкаемые крики "ура" и залпы орудий; началось принесение поздравлений Их Величествам.
http://adjudant.ru/cavaler/images/18-5s.jpg

По принесении всеми поздравлений, когда умолкли пушечные выстрелы и колокольный звон, все присутствовавшие снова заняли свои прежние места; государь, восстав с престола и отдав скипетр и корону, взял поданную ему митрополитом книгу, стал на колени и прочитал установленную молитву. Вид коленопреклоненного и молящегося перед лицом всего мира могущественного русского царя произвел на всех присутствовавших глубокое, потрясающее, неизгладимое на всю жизнь впечатление. Государь окончил молитву. Настала самая торжественная минута священного коронования - молитва за царя. Маститый митрополит Палладий, а за ним вся церковь преклонили колени; один государь, один он, в короне и порфире, со скипетром и державою, стоял у трона. Речью митрополита Палладия и пением "Тебе Бога хвалим" окончился чин коронования. Началась божественная литургия, во время которой государь стоял, сняв корону и сложив скипетр и державу. Литургия окончилась провозглашением многолетия "благочестивому и христолюбивому, самодержавнейшему великому государю нашему, Богом венчанному, превознесенному и святым миром помазанному, Николаю Александровичу, императору и самодержцу всероссийскому, и супруге его, благоверной и венчанной и превознесенной и святым миром помазанной государыне императрице Александре Федоровне". Певчие трижды пропели "Многая лета". В заключение к целованию Их Величеств поднесен был митрополитом Палладием св. крест. Государь император, возложив на главу свою корону, взял скипетр и державу. Тогда все, как духовные, так и светские особы, принесли Их Императорским Величествам троекратным поклонением всеподданнейшее поздравление с благополучным совершением священного коронования и св. миропомазания. Августейшие особы императорской фамилии для принесения поздравлений поднялись на тронный помост. Затем, сойдя с тронного возвышения, государь и государыня императрица изволили выйти в северные двери Успенского собора, имея по сторонам ассистентов своих, а позади министров императорского двора и военного, командующего императорской главной квартирою, дежурство и командира Кавалергардского полка. Здесь, у северных дверей, уже стояли вышедшие ранее из собора тридцать два генерал-адъютанта с балдахином. Четыре кавалергардских офицера, стоявшие на троне, встали у балдахина: перед передними штангами - штабе-ротмистр В. Р. Кнорринг и поручик барон Г. К. Маннергейм, за задними - полковники Н. Н. Казнаков и Д, Я. Дашков, имея каски надетыми с опущенными чешуями и палаши в плече. Став под балдахин, Их Величества изволили направиться в Архангельский собор. Впереди Их Величеств шли лица, участвовавшие в шествии из Кремлевского дворца в Успенский собор, и митрополит Палладий. Церковное торжество кончилось, началось торжество народное. Государь - в порфире и венце, с державою и скипетром в руках, государыня - в порфире и короне, блистая золотом и драгоценными каменьями, под роскошным балдахином, предшествуемые пышной процессией, явились перед народом.
"Загудели все московские колокола; грянул 101 пушечный выстрел; раздалась приветственная музыка с барабанным боем стоявших в параде войск; дрогнул священный Кремль от криков "ура" ликующего народа, с беспредельной радостью и счастьем встретившего коронованных и миропомазанных своих обожаемых царя и царицу. Это был такой крик, которого нельзя позабыть. Это был гул восторга; тут сказалась вся народная любовь. Все существо русского человека с его бесконечной добротою и беззаветным самоотвержением выковало этот могучий, неподражаемый крик. Он принадлежит одному только ему, русскому императору, вождю русской силы и славы, носителю народных верований, народных упований".
Так приблизились Их Императорские Величества к Архангельскому собору. Выступив из-под балдахина и поднявшись на ступени паперти, они встречены были духовенством со св. крестом и водою. Приложившись ко кресту, окропленные св. водою, император и императрица вступили в собор. Здесь Их Величества прикладывались к святым иконам и мощам и поклонились гробницам своих державных предков. Выйдя из собора западными дверями, государь изволил шествовать под балдахином вместе с государыней в Благовещенский собор, где также Их Величества прикладывались к святым иконам. В 2 часа дня в Грановитой палате состоялась торжественная трапеза Их Императорских Величеств. По всему пути следования высочайшего шествия стояли шпалерами дворцовые гренадеры - в Андреевском зале и кавалергарды - в остальных. За престолами стали: ассистенты Их Величеств, великие князья Михаил Александрович, Владимир Александрович, Алексей Александрович, Сергий Александрович, Павел Александрович и наследный принц датский, первые чины высочайшего двора, не исполнявшие особых обязанностей, и особы, несшие и поддерживавшие шлейфы порфир Их Императорских Величеств. Командир Кавалергардского полка, с обнаженным палашом и каскою на голове, поместился позади престола Его Величества. У нижней ступени трона, с правой стороны, стали дежурные генерал-адъютант и свиты Его Величества генерал-майор, а с левой - дежурный флигель-адъютант. По сторонам трона, около ступеней, стали четыре офицера Кавалергардского полка, в касках, с обнаженными палашами, а у обоих передних углов нижней ступени трона - два герольда; против трона - верховный маршал, обер-гофмаршал, верховный церемониймейстер и гофмаршал, а за ними - коронационные обер-церемониймейстеры и церемониймейстеры с жезлами. Сановники, несшие корону, скипетр и державу, со своими ассистентами стали у особо приготовленного для сих регалий стола. Вошедшие с Их Императорскими Величествами в Грановитую палату и приглашенные к высочайшему столу особы стали у своих мест, а не остающиеся в Грановитой палате во время трапезы - направо от дверей, по указаниям церемониймейстеров.
По данному Его Императорским Величеством повелению верховный маршал, обер-гофмаршал, верховный церемониймейстер, гофмаршал, коронационные обер-церемониймейстеры и церемониймейстеры, отдав Его Императорскому Величеству поклон, вышли в святые сени за блюдами, которые вносили в Грановитую палату отставные штаб-офицеры из дворян Московской губернии (в числе которых был и кавалергард полковник в отставке С. С. Смирнов) в предшествии верховного маршала, обер-гофмаршала, верховного церемониймейстера и гофмаршала, имея по сторонам по два офицера Кавалергардского полка с обнаженными палашами и касками на голове. Позади шли коронационные обер-церемониймейстеры и церемониймейстеры; обер-гофмаршал и гофмаршал ставили кушанья на стол у среднего столба палаты. По принесении кушанья Его Величество, сняв с головы корону, передал ее, а также скипетр и державу несшим их сановникам, которые возложили эти регалии на приготовленный для них стол. Митрополит московский благословил затем трапезу. Их Величества изволили сесть. Во время обеда провозглашались тосты: за здравие государя императора при 61 выстреле, за здравие вдовствующей императрицы Марии Федоровны при 51 выстреле, за здравие государыни императрицы Александры Федоровны при 51 выстреле, за здравие всего императорского дома при 31 выстреле, за здравие духовных особ и всех верноподданных при 21 выстреле. Заздравные провозглашались при звуке труб и литавр хора Кавалергардского полка. По окончании трапезы Его Величество, сойдя с трона, изволил возложить на себя корону и принять в руки скипетр и державу. Их Величества возвратились из Грановитой палаты во внутренние покои по залам дворца тем же порядком, как изволили прибыть на трапезу. В Тронном зале государь, сняв с себя корону, отдал ее, а также скипетр и державу несшим их сановникам, и затем Их Величества проследовали во внутренние покои...
Высокознаменательным для полка приказом объявил командир кавалергардов об окончании почетной коронационной их службы:
"Вверенный мне полк имел счастье сегодня быть участником в великом торжестве священного коронования.
После окончания всех церемоний государю императору благоугодно было призвать меня и осчастливить высокомилостивым благоволением за отличное выполнение возложенного на полк почетного наряда, причем Его Императорское Величество изволил дважды выразить свою благодарность за блестящий выход полка и безукоризненное его обмундирование.
Счастлив, что могу объявить о сем по полку и поделиться радостью со всеми сотрудниками в работе, положенной для достижения столь блестящего успеха, который и дал возможность получить высшую награду для кавалергарда - царское спасибо. Да послужит нам навсегда в утешение и украшение нашей многообразной службы царю - незабвенное его спасибо и счастливые часы, в которые мы, по примеру старых кавалергардов, удостоились быть свидетелями и участниками торжества нашего возлюбленного государя императора.
За отличный порядок и превосходную подготовку людей наряда выражаю мою самую искреннюю благодарность помощнику моему по строевой части полковнику Казнакову, эскадронным командирам ротмистрам Бернову, барону Гюие, Серебрякову и фон Кауфману и полковому адъютанту штабе-ротмистру графу Менгдену.
За безукоризненное обмундирование и снаряжение людей приношу самую сердечную благодарность моему помощнику по хозяйственной части полковнику Дашкову и положившим много труда для достижения столь блестящих результатов штабс-ротмистру Безаку и капитану Лумбергу.
Благодарю всех гг. офицеров и чиновников за вполне успешное исполнение возложенных на них обязанностей.
Всем строевым нижним чинам и во главе их вахмистрам и штаб-трубачу выражаю мое искреннейшее спасибо.
Объявляю тоже сердечное спасибо всем мастеровым старших и младших званий и прикомандированным к мастерским за усиленную и успешную работу.
Всем вахмистрам и штаб-трубачу жалую по червонцу; взводным унтер-офицерам - по 3 руб.; всем нижним чинам - по чарке водки.
Нестроевым предписываю выдать: закройщику Иванову - 5 руб., казначейскому каптенармусу Филиппову - 5 руб., седельному мастеру Видуцу - 5 руб., снаровщику Кудрявцеву - 4 руб., оружейному мастеру Волкову - 3 руб. и мастеровым (40 чел.) - по 1 руб. каждому. - Приказ сей прочесть при собрании нижних чинов".

В день священного коронования государь осчастливил старейшего из служащих кавалергардов особой милостью: старый командир полка граф А. И. Мусин-Пушкин, носитель полковых традиций, назначен был шефом 4-го эскадрона. В тот же день священного коронования всемилостивейше пожалован орден св. Станислава 1-й ст. командиру полка; числящийся по списку в полку великий князь Николай Михайлович произведен в генерал-майоры с оставлением командиром Мингрельского гренадерского полка. Государю императору благоугодно было разрешить произвести в день священного коронования в унтер-офицеры сверх вакансий нижних чинов, окончивших курс учебных команд и удостаиваемых производства своим начальством, каковых в полку было произведено 37 человек.
"Вечером 15-го большинство офицеров проводило время, отдыхая в лицее. Вдруг - беготня по лестницам и коридорам, офицеры выскакивают из своих келий кто в чем попало, чтобы узнать причину шума: "Генерал взят в свиту! Генералу даны вензеля! Сейчас пришла бумага из главной квартиры!" Все, что было в лицее, бросилось вниз, в квартиру командира полка, которого не оказалось дома... Через полчаса приехал генерал Гринвальд, и пошли поздравления, подали шампанское, и долго затянулся импровизированный раут; дали знать в эскадроны, откуда пришли поздравить вахмистры".
Радость полка была двойная: в пожаловании командиру высочайших вензелей видели новую милость государя к полку, радовались и лично за Артура Александровича, редкую и неусловную правдивость, самостоятельность и нелицеприятие которого полк успел уже глубоко оценить. В приказе по полку 16 мая было отдано: "Государь император в 15-й день сего мая высочайше соизволил назначить меня в свиту Его Величества с оставлением командиром полка. Глубоко осчастливлен царскою милостью и, приписывая се всецело примерному и доблестному исполнению кавалергардами долга службы, приношу всем чинам полка мою искреннюю, горячую благодарность за этот новый знак монаршего благоволения родному полку". 16 мая в 11 часов утра приносили поздравления Их Императорским Величествам в Георгиевском зале представители полка: командир, оба полковника (Н. Н. Казнаков и Д. Я. Дашков) и старшие в каждом чине: штабс-ротмистр граф Г. Г. Менгден, поручик князь Н. П. Крапоткин и корнет князь И. Н. Салтыков. Того же числа в 9 часов вечера состоялся куртаг (Куртаг (от нем. Kurtag день собрания избранных) - прием, приемный день в царском дворце). Государю императору угодно было явить новое внимание полку: на куртаге Его Величество был в красном мундире кавалергардов. На время куртага внезапно был наряжен от полка внутренний караул; несмотря на короткое время для всех приготовлений (около 1,5 часа), караул от эскадрона Ее Величества при корнете князе А. Н, Долгорукове был выставлен вовремя и безукоризненно одетым, за что в приказе по полку генерал Гринвальд выразил свою благодарность командиру эскадрона ротмистру барону Ф. Ф. Гюне, полковому квартермистру штабс-ротмистру Ф. Н. Безаку и командиру нестроевой роты капитану Ф. Ф. Лумбергу. 17-го числа все находящиеся в Москве кавалергарды с графом А. П. Игнатьевым, Н. Н. Шиповым и А. А. Гринвальдом во главе представлялись графу А. И. Мусину-Пушкину по случаю назначения его шефом 4-го эскадрона. В тот же день состоялось торжественное представление в Большом театре, на которое несколько офицеров полка удостоились приглашения. А 18-го числа полк был вызван по тревоге. Дойдя до Тверских ворот, он был остановлен великим князем Владимиром Александровичем, так как в содействии войск не было никакой необходимости.

ИСТОЧНИК

+1

2

1) Биографии кавалергардов:  Панчулидзева С.А. Сборник биографий кавалергардов, 1724-1908: В 4 тт. СПб., 1901-1908. Том IV. 1826-1908. Читать онлайн сборник биографий кавалергардов можно здесь - http://dlib.rsl.ru/viewer/01003966998

Из предисловия:
Настоящая книга заключает в себе биографии:
1) строевых офицеров, служивших в Кавалергардском полку с 1 января 1826 по 1 января 1908;
2) нестроевых чинов Кавалергардского корпуса и Кавалергардского полка с 1797 по 1908.
<...>
Непосредственное участие в работах редакции Сборника приняли: Его Императорской Высочество Великий Князь Николай Михайлович, П.И. Арапов, В.Н. Воейков, А.А. Голомбиевский, Д.Я. Дашков, П.Я. Дашков, А.Н. Дубенский, М.А. Пашков и М.А. Серебряков.
С. Панчулидзев.

2) Из мемуаров кавалергардов: из воспоминаний графа А.А. Игнатьева, печатается по книге: Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М., 1941.
В 1908-1912 гг. Игнатьев был военным атташе в Дании, Швеции и Норвегии, в 1912-1917 гг. - во Франции.

Воспоминания:
Часть I
Само имя полка, "рыцарская гвардия", заключало в себе понятие благородства. История запечатлела подвиг воинского самопожертвования кавалергардов. В 1805 г., в сражении под Аустерлицем, кавалергарды для спасения русской пехоты атаковали французов и покрыли поле своими телами в белоснежных кирасирских колетах. Объезжавший поле сражения Наполеон неуместно пошутил над "безусыми мальчишками", полегшими в бесплодной атаке, но тут приподнялся раненый офицер нашего эскадрона и на прекрасном французском языке ответил:
- Я молод, это верно, но доблесть воина не исчисляется его возрастом.
http://adjudant.ru/cavaler/images/29-1.jpg
На потемневшем от долгой службы полковом штандарте было вышито серебром: "За Бородино", а на серебряных сигнальных трубах выгравирована надпись: "За Фершампенуаз 1814". Судьба занесла меня, кавалергарда, в эту небольшую французскую деревеньку из белых каменных домиков ровно через сто лет после этого боя, в дни сражения на Марне, которое я наблюдал как представитель русской армии при французском командовании. Посреди небольшой площади селения Фершампенуаз я увидел скромный памятник, поставленный в память о русских солдатах, полегших в бою с французами в 1814 г. Изображение их подвига в этом сражении я и сейчас вижу каждый раз, когда бываю в Военно-инженерной академии, лестницу которой украшает громадная картина сражения при Фершампенуазе; на первом плане - 1-й так называемый лейб-эскадрон моего бывшего полка, готовый идти в атаку на ощетинившееся штыками пехотное французское каре.
Вступая в полк, каждый погружался в атмосферу преклонения перед историческим прошлым кавалергардов. У меня это преклонение усугублялось чувством привязанности к полку, почти как к родному дому. С самого раннего детства я видел на отце черный двубортный сюртук с серебряными пуговицами и белой подкладкой под длинными полами, а белая полковая фуражка с красным околышем казалась мне знаком благородства и воинской чести. Родившись, можно сказать, в казармах полка, я через девятнадцать лет еще застал в нем старших офицеров, полкового врача и сверхсрочных трубачей, служивших под командою отца в годы моего детства. Нигде в России, быть может, дух патриархальности не был сильнее, чем в этих казармах на Захарьевской. Одним из проявлений этой патриархальности было своеобразно сложившееся отношение к солдатам, хотя "отцом-командиром" мог быть и неоперившийся корнет. Самые либеральные офицеры относились к солдатам, как добрые помещики к крестьянам, но даже и наиболее невежественные никогда себе не позволяли рукоприкладства, чтобы не нарушить полковой традиции. На уклад полковой жизни оказывало влияние то обстоятельство, что у некоторых старинных русских родов, как у Шереметевых, Гагариных, Мусиных-Пушкиных, Араповых, Пашковых и др., была традиция служить из поколения в поколение в этом полку. В день столетнего полкового юбилея была по этому поводу сфотографирована группа, в первом ряду которой сидели отцы, бывшие командиры и офицеры полка, а во втором ряду стояли по одному и по два их сыновья. Полковые традиции предусматривали известное равенство в отношениях между офицерами независимо от их титула. Надев форму полка, всякий становился полноправным его членом, точь-в-точь как в каком-нибудь аристократическом клубе. Сходство с подобным клубом выражалось особенно ярко в подборе офицеров, принятие которых в полк зависело не от начальства и даже не от царя, а прежде всего от вынесенного общим офицерским собранием решения. Это собрание через избираемый суд чести следило и за частной жизнью офицеров, главным образом за выбором невест. Офицерские жены составляли как бы часть полка, и потому в их среду не могли допускаться не только еврейки, но даже дамы, происходящие из самых богатых и культурных русских, однако не дворянских семейств. Моему товарищу, князю Урусову, женившемуся на дочери купца Харитоненко, пришлось уйти из полка; ему запретили явиться на свадьбу в кавалергардском мундире. В представлении гвардейского офицера полк составляли три-четыре десятка господ, а все остальное было как бы подсобным аппаратом. Если бы вы приехали в Париж даже через много лет после нашей революции, то нашли бы большую часть офицеров расформированных давным-давно гвардейских полков, и в том числе кавалергардов, собиравшихся в штатских пиджаках и шоферских куртках на полковой праздник в бывшую посольскую церковь на улице Дарю - тогдашнем центре русской эмиграции - и служивших молебны под сенью вывезенного ими при бегстве из Крыма полкового штандарта. Естественно, что в свое время в Париже они не преминули вслед за пажами прислать мне письмо, исключающее меня из полка (прим.: автор воспоминаний после революции перешел на сторону советской власти).
Во времена же Российской империи Кавалергардский полк был первым из шести полков 1-й гв. кирасирской дивизии, в которую кроме четырех кирасирских входили два гвардейских казачьих полка. Все полки были четырехэскадронного состава. Дивизия эта долго сохраняла за собой название тяжелой - не только из-за высоких статных людей и крупных лошадей, но и как воспоминание о той эпохе, когда кирасиры своей тяжелой массой легко пробивали строй легкой кавалерии. В 1914 г., когда началась империалистическая война, которая принесла с собой применение газов и танков, мне пришлось видеть в Париже французских кирасир, выступавших еще в наполеоновских касках и кирасах. Такова сила привязанности к форме! В отличие от тяжелой 2-я легкая гв. кавалерийская дивизия состояла из четырех шестиэскадронных полков: конногренадер, улан, лейб-драгун и лейб-гусар. Кони 1-й дивизии получали по четыре гарнца овса, 2-й дивизии - по три гарнца, а армейская кавалерия - по два с половиной гарнца. В результате, однако, на смотрах некоторые армейские дивизии, особенно пограничных корпусов, оказывались в отношении боевой подготовки и выносливости коней выше гвардейских. Объяснялось это главным образом неблагоприятными для занятий условиями расквартирования гвардейских полков. Особенно страдала наша первая бригада - кавалергарды и конногвардейцы, располагавшиеся в центре самого Петербурга; большую часть года мы не могли даже выехать в поле, но зато заслужили прозвище - "бюро похоронных процессий", так как были обязаны участвовать в конном строю на похоронах бесчисленного генералитета, проживавшего и умиравшего в столице.
На этих церемониях, равно как на парадах, полк своим видом воскрешал в памяти давно отжившие времена эпохи Александра I и Николая I, выступая в белых мундирах-колетах, а в зимнее время - в шинелях, поверх которых надевались медные блестящие кирасы, при палашах и гремящих стальных ножнах и в медных касках, на которые навинчивались острые шишаки или, в особых случаях, посеребренные двуглавые орлы. Орлы эти у солдат назывались почему-то "голубками". Седла покрывались большими красными вальтрапами, обшитыми серебряным галуном. Первая шеренга - с пиками и флюгерами. Обыкновенной же походной формой были у нас черные однобортные вицмундиры и фуражки, а вооружение - общее для всей кавалерии: шашки и винтовки. Но этим, впрочем, дело не ограничивалось, так как для почетных караулов во дворце кавалергардам и конногвардейцам была присвоена так называемая дворцовая парадная форма. Поверх мундира надевалась кираса из красного сукна, а на ноги - белые замшевые лосины, которые можно было натягивать только в мокром виде, и средневековые ботфорты. Наконец, для офицеров этих первых двух кавалерийских полков существовала еще так называемая бальная форма, надевавшаяся два-три раза в год на дворцовые балы. Если к этому прибавить николаевскую шинель с пелериной и бобровым воротником, то можно понять, как дорог был гардероб гвардейского кавалерийского офицера. Большинство старалось перед выпуском дать заказы разным портным: так называемые первые номера мундиров - дорогим портным, а вторые и третьи - портным подешевле. Непосильные для офицеров затраты на обмундирование вызвали создание кооперативного гвардейского экономического общества с собственными мастерскими. Подобные же экономические общества появились впоследствии при всех крупных гарнизонах.
К расходам по обмундированию присоединялись затраты на приобретение верховых лошадей. В гвардейской кавалерии каждый офицер, выходя в полк, должен был представить двух собственных коней, соответствующих требованиям строевой службы: в армейской кавалерии офицер имел одну собственную лошадь, а другую - казенную. Если в легкой гвардейской и армейской кавалерии офицеры без особого труда могли найти для себя подходящих коней, то в нашей дивизии требования роста не могли быть удовлетворены конским материалом ни из казенных, ни из частных заводов. Конский состав наших полков с трудом комплектовался несколькими частными заводами на Дону и на Украине, выращивавшими хоть и "малокровный", но крупный и костистый молодняк. Офицеры же ко времени моего выхода в полк почти все сидели на так называемых "гунтерах", то есть якобы английских охотничьих лошадях. В действительности же это были в большинстве случаев немецкие тяжелые выкормки из Ганновера, ничего общего с гунтерами не имевшие. С юных лет создав себе идеал кровного легкого коня, я пришел в ужас, когда, еще будучи камер-пажом, попробовал одного из таких тяжеловесов, принадлежавших офицеру полка князю Карагеоргиевичу, дяде будущего сербского короля. Бретер и парижский бульварный гуляка, обычный посетитель кафе "Де ла Пэ", этот князь должен был выйти в отставку из-за дуэли, которую он имел с вольноопределяющимся собственного эскадрона графом Мантейфелем, ухаживавшим за его красавицей женой. Потом мне сказали, что у самого великого князя Николая Николаевича продается за высокую цену, за тысячу пятьсот рублей, его собственная гнедая лошадь. Мы с отцом поехали посмотреть и попали в довольно неловкое положение. Получив разрешение великого князя, я стал пробовать эту прекрасно выглядевшую лошадь в его собственном крохотном манеже при дворце на Михайловской площади. Все шло хорошо до минуты, когда отец стал требовать прибавить на галопе аллюру. Я шел все скорее, а отец требовал еще нажать, пока я сам не услышал, что лошадь сильно хрипит. Мне оставалось поскорее спешиться и попросить передать великому князю благодарность за его сомнительную любезность по отношению к легковерному будущему кавалеристу. Так и пришел я в полк с двумя молодыми конями русских государственных заводов: сыном араба Искандер-Бека - золотистым, как червонец, Импетом (Стрелецкого завода) и сыном знаменитого чистокровного Лоэнгрина - белоногим Лорд-Мэром (Яновского завода).
Велико, однако, было мое разочарование, когда заведующий офицерской конюшней и безапелляционный эксперт поручик Петька Арапов определил, что оба мои красавца не того роста - не кони, а "крысы" - и поэтому непригодны для строя в эскадроне, называвшемся "эскадроном Ее Величества". Действительно, они казались малы среди крупных светло-гнедых коней. Надо было опять искать лошадь. На счастье, мой богатый дядюшка по матери, Апраксин, великий барин и самодур, объявил, что сам заплатит за лошадь, лишь бы она была лучшая в полку. Клиент для получения его денег нашелся быстро в лице генерал-адъютанта Александра Петровича Струкова, георгиевского кавалера за Турецкую войну, в которой он перешел с Гурко через Балканы во главе гвардейских улан. Этот стройный, как юный лейтенант, старый холостяк, с длинными "кавалерийскими" усами, был известен не только как лихой спортсмен и изобретатель русского вьюка, но и как ловчайший великосветский барышник.
http://adjudant.ru/cavaler/images/29-3s.jpg
Угостив меня с отцом в своем особнячке на набережной отличным завтраком, он повел нас в крохотный внутренний дворик и, как был, не глядя на мороз, в сюртуке, вскочил по-жокейски, не трогая стремян, на гнедого коня, изумлявшего глубиной подпруги, длиной плеча и внешней здоровой сухостью. Когда же Струков на скользком крохотном пятачке стал крутить этого великана вокруг нас галопом, мы не могли сказать ни одного слова критики. Тогда Струков, не говоря даже о деньгах, повелительным тоном приказал вести лошадь прямо в Кавалергардский полк. Хорош, конечно, был мой Фауст впереди 1-го эскадрона на парадах, но только все пронюхивавший Петька Арапов знал, сколько скипидару "эмброкейшен" втирал я в плечи этого безмускульного венгерского выкормка.
Собственно служба в полку началась для меня, как и для всех молодых офицеров, с дежурств по полку. Ровно в двенадцать часов старый и новый дежурные офицеры шли на середину двора на полковую гауптвахту, состоявшую из помоста и столба с колоколом для вызова караула. На помосте стояла повозка с денежным ящиком, охранявшаяся часовым с винтовкой за плечами и шашкой наголо. Бессмысленным казалось сопровождать казначея полка, хилого и совсем полуштатского штабс-ротмистра маркиза Паулуччи к этому ящику, из которого он с особым благоговением вынимал или в который вкладывал какой-нибудь конверт. Зачем было, казалось, мерзнуть на дворе, вместо того чтобы держать деньги в канцелярском шкафу? Но в том-то и дело, что таков был обычай, изменить который никому не приходило в голову. От маленьких деталей и до важнейших вопросов многое в русской армии держалось на изживших себя традициях, а не на здравом смысле.
Итак, осмотрев печати на ящике и поздоровавшись с новым полковым караулом из шести человек при унтер-офицере, выслушав рапорты всех дежурных по эскадронам и командам, зайдя тут же в караульное помещение и карцер, помещавшиеся в подвале, дежурные подписывали рапортичку о наличном составе и шли к командиру полка. Днем дежурный офицер выполнял все свои служебные обязанности, а перед обедом присутствовал при распределении мяса по эскадронам. Он должен был отвечать за его вес и свежесть, В девять часов вечера он шел на перекличку в один эскадрон, где пелись хором молитвы и читался приказ по полку на следующий день. Ночью дежурный офицер был обязан обойти, хотя бы один раз, все помещения полка, записать в рапортичке температуру в жилых помещениях, проверить бдительность всех дежурных, дневальных и порядок в восемнадцати конюшнях. Помещения были раскинуты между тремя улицами, и добросовестный обход требовал не менее двух часов. Ни одна иностранная армия не знала таких внутренних нарядов, как русская. Поистине, о ней можно было сказать, что она существует, чтобы охранять себя. В каждом эскадроне кроме дежурного унтер-офицера четверо дневальных, в конюшнях - то же число, а затем - в хлебопекарне, в полковом лазарете, у дровяного склада... Общее число людей в наряде в маленьком четырех-эскадронном полку доходило до шестидесяти человек в день.
Когда, дежуря по полку в первый раз, я вернулся вечером в офицерскую артель, в нижнем этаже которой находилась дежурная комната, вестовой - лакей артели - доложил мне, что кровать постлана. Зная, что дежурный по полку обязан после вечерней зори оставаться в шинели, при шашке и револьвере, я сделал вид, что не замечаю за ширмой роскошного дивана, покрытого тончайшими простынями и английским теплым одеялом; тут же лежала моя собственная ночная рубашка, оставленная утром предусмотрительным камердинером. Я сказал, что мне спать не хочется. Но старший буфетчик Егор сообщил мне, что все дежурные на ночь спокойно раздеваются, так как никто войти ночью без дежурного лакея не может, а последний не откроет двери никакому начальству, пока не убедится, что дежурный встал и готов к встрече. Через несколько недель после этого стратегия Егора потерпела поражение, и бедному Ванечке Салтыкову, дежурному по полку и, по обыкновению, сладко спавшему, пришлось поплатиться. Главнокомандующему Петербургским округом великому князю Владимиру Александровичу, дяде царя, частенько не спалось, несмотря на выпиваемую ежедневно перед сном бутылку шампанского. Надев мягкие, с вечно спущенными голенищами сапоги и генерал-адъютантское пальто, он отправлялся ночью на прогулки с целью "поймать" какой-нибудь из гвардейских полков. В эту злосчастную зимнюю ночь со снежной пургой Владимир Александрович добрел до нашего полка и долго безрезультатно звонил в егоровский звонок. Внутри артели так же безрезультатно будили Ванечку. Отчаявшись добиться дежурного по полку, великий князь пошел на полковой двор и, заметив огонек в одном из подвалов, поинтересовался узнать, что может здесь твориться в столь поздний час. Там его ждала неприглядная картина: в темном сыром подвале он нашел месивших тесто полуголых людей в грязных колпаках и подштанниках - это была полковая хлебопекарня. Ее начальник, поручик Нечаев, отделался арестом на Садовой, в комендантской гауптвахте.
У меня же, на одном из дежурств по полку, произошло следующее: под вечер, когда все офицеры уже разъехались, ко мне прибежал дежурный унтер-офицер по нестроевой команде и с волнением в голосе доложил, что "Александр Иванович померли". Александром Ивановичем все, от рядового до командира полка, величали старого бородатого фельдфебеля, что стоял часами рядом с дневальным у ворот, исправно отдавая честь всем проходящим. Откуда же пришел к нам Александр Иванович? Оказалось, что еще до того, как мой отец командовал полком, то есть в начале 70-х годов, печи в полку неимоверно дымили и никто не мог с ними справиться; как-то военный округ прислал в полк печника-специалиста из еврейских кантонистов - Ошанского. При нем печи горели исправно, а без него дымили. Все твердо это знали и, в обход всех правил и законов, задерживали Ошанского в полку, давая ему мундир, звания, медали и отличия за сверхсрочную "беспорочную службу". И вот его не стало, унтер-офицер привел меня в один из жилых корпусов, еще елизаветинской постройки, где в светлом подвальном помещении под сводами оказалась квартира Александра Ивановича. Он лежал в полковом мундире на составленных посреди комнаты столах. Его сыновья, служившие уже на сверхсрочной службе - один трубачом, другой писарем, третий портным, - горько плакали. Я никак не мог предполагать того, что произошло в ближайшие часы. К полковым воротам подъезжали роскошные сани и кареты, из которых выходили нарядные элегантные дамы в мехах и солидные господа в цилиндрах; все они пробирались к подвалу, где лежало тело Александра Ивановича. Оказалось - и это никому из нас не могло прийти в голову, - что фельдфебель Ошанский много лет стоял во главе петербургской еврейской общины. На следующее утро состоялся вынос тела, для чего мне было поручено организовать церемонию в большом полковом манеже. К полудню манеж принял необычайный вид. Кроме всего еврейского Петербурга сюда съехались не только все наличные офицеры полка, но и многие старые кавалергарды во главе со всеми бывшими командирами полка. В числе последних был и мой отец, состоявший тогда уже членом Государственного совета. Воинский устав требовал, чтобы на похоронах всякого военнослужащего, независимо от чина и звания, военные присутствовали в полной парадной форме, и поэтому всем пришлось надеть белые колеты, ленты, ордена и каски с орлами. У гроба Александра Ивановича аристократический военный мир перемешался с еврейским торговым и финансовым, а гвардейские солдаты - со скромными ремесленниками-евреями. После речи раввина гроб старого кантониста подняли шесть бывших командиров полка, а на улице отдавал воинские почести почетный взвод под командой вахмистра - как равного по званию с покойным - при хоре полковых трубачей. Таков был торжественный финал старой истории о дымивших печах...
По очереди со всеми другими частями столичного гарнизона мы дежурили в трех военных госпиталях - Николаевском, Клиническом и Семеновском. Каждый дежурный офицер получал двух-трех унтер-офицеров своей части, которые помогали ему следить за отношением госпитальной администрации к больным солдатам. Небольшие офицерские и женские палаты находились только при Клиническом госпитале, так как большинство среднего и высшего состава лечилось на квартирах. После каждой раздачи пищи мы с унтер-офицерами обходили палаты, спрашивая, все ли довольны. В ночное время наблюдали за работой санитарного персонала, выслушивая жалобы и заявления, которые записывали в книге. На рассвете принимали мясо и отбирали у повара ключи от котлов, в которых оно варилось. Самой тяжелой обязанностью было составление завещаний умирающим и актов о смерти. Гораздо реже доходила до полка очередь дежурства в окружном суде, куда высылался офицерский караул. На том заседании, на котором пришлось мне присутствовать, добрая половина дня была посвящена разбору дел о членовредительстве. Я не верил своим ушам, когда читали обвинительный акт: подсудимый, молодой крестьянин, узнав о своем призыве в армию, отрубил себе топором указательный палец на правой руке, чтобы не быть годным к военной службе. Несчастный, чахлый маленький человечек, охраняемый двумя громадными кавалергардами в касках, слушал все это с полным равнодушием. Так же бесстрастно отнесся он и к горячей речи молодого защитника, доказывавшего суду, что его клиент левша. В подтверждение этого он предлагал подсудимому продеть нитку в иголку, взять стакан с водой и тому подобное. Суд, состоявший из украшенных орденами гвардейских полковников, приговорил подсудимого к пяти годам арестантских рот. Тяжелое чувство вызвал во мне этот суд. Впервые я увидел с полной наглядностью, что для русского крестьянина наша армия была чем-то вроде каторги.
Дежурства составляли самую скучную сторону службы и были уделом корнетов и молодых поручиков, не успевших пристроиться к какой-нибудь должности - казначея, заведующего офицерской артелью, квартирмейстера, начальника школы кантонистов и даже церковного старосты. Последнюю должность создал и бессменно занимал пресловутый Воейков, последний дворцовый комендант при Николае II. Небольшого роста, с надушенными усами, этот поручик жил в лучшей казенной квартире в казармах, был женат на совершенно безликой дочери министра двора барона Фредерикса, считался интриганом и самым неприятным по характеру товарищем, но внушал к себе известное почтение своей хозяйственной ловкостью. Решившись извлечь доход даже из полковой церкви, он собрал деньги на ее перестройку и лично сидел на стуле посреди полкового двора, продавая строительный хлам от старой церкви. Главным же свойством этого маленького задорного человека была скупость, доходившая до того, что, несмотря на свое громадное состояние, он умудрился сшить себе офицерское служебное пальто, перекроив и перекрасив свои старые вещи. Многие офицеры, занимавшие подобные хозяйственные посты, надолго расставались со строевой службой, возвращаясь к ней только по получении командования эскадроном, чего им приходилось ждать обычно не менее десяти - пятнадцати лет, а иногда и больше. Из-за этого в нашем эскадроне числилось по списку чуть ли не десять офицеров, между тем как налицо никогда не было более пяти; с остальными я виделся за завтраком в артели, раз в неделю - на офицерской езде да на всяких "гуляньях". Поступая в полк, я надеялся именно здесь постичь все тонкости строевой кавалерийской службы. Между тем с первых же дней я натолкнулся на барское благодушное игнорирование воинской службы со стороны офицеров. К счастью, вскоре меня назначили помощником заведующего молодыми солдатами; это были новобранцы прошлого года, отбывшие лагерный сбор в строю эскадрона и проходившие с начала учебного года два-три месяца усиленной строевой переподготовки. Непосредственным моим начальником оказался поручик барон Маннергейм, будущий государственный деятель Финляндии. Швед по происхождению, финляндец по образованию, этот образцовый наемник понимал службу как ремесло. Он все умел делать образцово и даже пить так, чтобы оставаться трезвым. Он, конечно, в душе глубоко презирал наших штатских в военной форме, но умел выражать это в такой полушутливой форме, что большинство так и принимало это за шутки хорошего, но недалекого барона. Меня он взял в оборот тоже умело и постепенно доказал, что я, кроме посредственной верховой езды да еще, пожалуй, гимнастики, попросту ничего не знаю.
http://adjudant.ru/cavaler/images/29-4s.jpg
Главными моими учителями оказались унтер-офицеры.
Прихожу на занятия.
- Смирно! Глаза направо! - командует унтер-офицер Пурышев.
- Здорово, братцы, - говорю я по гвардейскому обычаю, не подымая голоса.
- Здравия желаем, ваше сиятельство! - несется дружный ответ.
- Командуй, - говорю я унтер-офицеру.
Тот четко произносит команду, по которой мои ученики быстро рассыпаются по залу в шахматном порядке.
- Защищай правую щеку, налево коли, вниз направо руби!
Свист шашек в воздухе, и снова - полная тишина.
Чему мне тут учить? Дал бы Бог самому запомнить все это для смотра, где придется командовать.
- Не очень чисто выходит, - говорит мне вразумительно вахмистр Николай Павлович, - там у вас в третьем взводе совсем плохо делают.
Молчу, так как, по-моему, солдаты делают все лучше меня самого. Смотр молодых солдат Маннергейм провел блестяще, я получаю вместе с ним благодарность в приказе по полку и назначаюсь заведующим командой эскадронных разведчиков. Заслужившие это звание получали отличие в виде желтого басона вдоль погон.
Кроме устных занятий по карте и писания донесений разведчики должны были раз в неделю выезжать в поле для практических занятий. Для этого полагались наиболее выносливые и резвые лошади. На деле же собрать команду на занятия удавалось крайне редко. Тот же вахмистр Николай Павлович, от которого это зависело, оправдывался, перечисляя, сколько людей в полковом наряде, кто поехал за мукой, кто за маслом, сеном, овсом. Да к тому же в ноябре инспекторский смотр великого князя, и к нему надо готовиться. От холода кони-великаны обратились в косматых медведей, а ведь на смотру должны блестеть. Поэтому с шести часов утра до восьми часов - чистка, с часу до трех - чистка, а в шесть часов вечера - опять чистка. А в субботу - баня и мойка белья. Да и вообще, для занятий людей в эскадронах не найдешь: налицо человек тридцать - сорок. Даже только что обученные молодые солдаты рассеялись, как дым, - кто в командировке в штаб, кто назначен в кузнецы, денщики, санитары, писаря. Жалуюсь на это новому командиру эскадрона, милому, воспитанному, но совсем не кавалеристу Кноррингу и прошу его назначить мне молодую казенную лошадь для выездки в унтер-офицерской смене, как это предписано новым строевым уставом.
- Брось, - отвечает мне по-французски Кнорринг, - ты мне еще испортишь лошадь: пусть ездят унтер-офицеры, а на смотр вы все успеете сесть на выезженных лошадей. Решаю совершенствоваться на собственных трех лошадях в офицерском манеже. Здесь кроме любителя езды - Пети Арапова компанию мне составляют только два старых берейтора, проезжающие весь день господских лошадей, чтобы размять их опухшие от застоя ноги. В первый год моей службы штаб войск гвардии и Петербургского военного округа решил нарушить мирную зимнюю спячку и организовал зимние отрядные маневры всех трех родов оружия. На лыжах ходили лишь охотничьи команды в пехотных полках, и потому маневры свелись к походным движениям по узким дорогам, сжатым среди безбрежного моря сугробов.
В середине зимы, вероятно с целью использовать мой запас энергии, мне дают заведовать полковой хлебопекарней. Но ведь никто в школе не научил меня тайнам "припека", и учителем моим является и тут подчиненный - писарь Неверович. Он дает мне подписывать такие сложные таблицы с дробями, что я прошу его прочитать мне лекцию по хлебопечению. Раза два в месяц езжу на интендантский склад для приемки муки и ругаюсь, когда нахожу ее затхлой. Мне объясняют, что другой муки в России вообще нет. Оказалось, как я потом узнал, что по существовавшей системе интендантство непрерывно освежало неприкосновенный запас, отпуская нередко затхлую муку. Заключительным аккордом зимнего военного сезона в Петербурге являлся майский парад, не производившийся со времен Александра II и возобновленный с первого же года царствования Николая II.  Мне довелось его видеть, будучи еще камер-пажом императрицы, из царской ложи на Марсовом поле, расположенной близ Летнего сада. Позади ложи, вдоль канавки, строились во всю длину поля открытые трибуны для зрителей, доступные из-за высокой цены на места только людям с хорошим достатком, главным образом дамам, желавшим пощеголять весенними туалетами последней парижской моды. После объезда войск царь становился перед царской ложей, имея позади и несколько сбоку только трубача из собственного конвоя - в алом чекмене, на сером коне. Две алых полоски двух казачьих сотен конвоя открывали прохождение войск. Командовавший ими полковник барон Мейендорф, отпустивший красивую седеющую бороду и подражавший всем ухваткам природного казака, лихо, во всю прыть заезжал после прохождения и опускал перед царем свою кривую казачью шашку. За конвоем, печатая шаг, проходил батальон Павловского военного училища, потом сводный батальон, первой ротой которого шла пажеская рота, вызывавшая своими касками воспоминание о давно забытой эпохе. Затем наступал перерыв - на середину поля выходил оркестр преображенцев, и начиналось прохождение гвардии, шедшей в ротных, так называемых александровских колоннах, сохранившихся от наполеоновских времен. Красноватый оттенок мундиров Преображенского полка сменялся синеватым оттенком Семеновского, белыми кантами Измайловского и зелеными - егерей. Однообразие форм нарушал только Павловский полк, проходивший в конусообразных касках эпохи Фридриха Прусского и по традиции, заслуженной в боях, - с ружьями наперевес. В артиллерии, следовавшей за пехотой, бросались в глаза образцовые запряжки из рослых откормленных коней, подобранных по мастям с чисто русским вкусом: первые батареи на рыжих конях, вторые - на гнедых, третьи - на вороных. После минутного перерыва на краю поля со стороны Инженерного замка появлялась блиставшая на солнце подвижная золотая конная масса. То подходила спокойным шагом наша 1-я гв. кирасирская дивизия. Она шла в строю развернутых эскадронов, на эскадронных дистанциях. Перед царской ложей выстраивался на серых конях хор трубачей Кавалергардского полка, игравший полковой марш, и торжественно проходил шагом наш лейб-эскадрон в развернутом строю; на первом взводе ехал Маннергейм. В последующие три года на этом месте ехал я - не без замирания сердца и стараясь ни на минуту не отклониться от направления на второе от угла окно дворца принца Ольденбургского. После прохождения и ответа царю на приветствие надо было переходить в рысь, чтобы, перестроившись во взводную колонну и зайдя правым плечом, очистить место следующим эскадронам. Тут нельзя было терять ни минуты, так как позади уже слышался сигнал трубача, игравшего тот или другой аллюр. Серебристые линии кавалергардов на гнедых конях сменялись золотистыми линиями Конной гвардии на могучих вороных, серебристыми линиями кирасир на караковых конях и вновь золотистыми линиями кирасир на рыжих. Вслед за ними появлялись красные линии донских чубатых лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев, пролетавших обыкновенно наметом. Во главе 2-й дивизии проходили мрачные конно-гренадсры, в касках с гардами из черного конского волоса, а за ними на светло-рыжих конях - легкие синеватые и красноватые линии улан. Над ними реяли цветные флюгера на длинных бамбуковых пиках, отобранных ими в турецкую кампанию. Красно-серебряное пятно гвардейских драгун на гнедых конях было предвестником самого эффектного момента парада - прохождения царскосельских гусар. По сигналу "галоп" на тебя летела линия красных доломанов; едва успевала, однако, эта линия пронестись, как превращалась в белую - от накинутых на плечи белых ментиков. Постепенно кавалерийские полки выстраивались в резервные колонны, занимая всю длину Марсова поля, противоположную Летнему саду. Перед этой конной массой выезжал на середину поля сам генерал-инспектор кавалерии Николай Николаевич. Он высоко подымал шашку в воздух. Все на мгновение стихало. Мы с поднятыми палашами не спускали глаз с этой шашки. И вот вдруг шашка опускалась, и по этому знаку земля начинала дрожать под копытами пятитысячной конной массы, мчавшейся к Летнему саду. Эта лавина останавливалась в десяти шагах от царя. Так оканчивался этот красивый спектакль...
Полк вел новый командир полка, известный всему Петербургу "дяденька Николаев". Вся жизнь этого человека протекла между полковыми казармами и великосветскими салонами. Сын мелкого тульского дворянина, нажившего, как многие, хорошее состояние на откупных операциях после освобождения крестьян, этот красивый мальчик окончил с грехом пополам нетрудный курс Николаевского кавалерийского училища и благодаря своим деньгам был принят в Кавалергардский полк. Кроме красивой "парикмахерской" внешности он обладал очень важным свойством - умением молчать и этим скрывать не только свое полное невежество, но и бедность словарного запаса. Попав благодаря мундиру полка в чуждую ему великосветскую среду, он усвоил основные требования, предъявляемые этой средой: уметь кое-как объясняться на французском языке, хорошо одеваться и иметь приличные манеры. С удивительным искусством он стал подражать представителям самых высших аристократических семейств, как, например, своему старшему товарищу по эскадрону князю Барятинскому, близостью с которым особенно гордился. Потом надо было завести хороший роман с какой-нибудь великосветской замужней ламой; барышни Николаева не интересовали, так как трезвая расчетливость отвращала его от каких бы то ни было обязанностей, связанных с семейной жизнью. Ему повезло, и со своими расчесанными, надушенными усами он одержал такую победу, о которой даже и мечтать не мог, - он был внесен в список фаворитов самой великой княгини Марии Павловны, жены Владимира Александровича, брата Александра III. С этой минуты его карьера была навсегда обеспечена, и он не только получил впоследствии командование Кавалергардским полком и попал в свиту царя, но и, не ударив всю жизнь палец о палец, сделался на старости лет даже генерал-адъютантом. Большинство с этим мирилось, так как он никому не мешал, а те, кто возмущался, - молчали.
- Совокупность отрицательных качеств, - говорил про него мой товарищ Гриша Чертков, один из культурнейших офицеров полка, - дает, оказывается, положительный результат!
Командовал он полком так. Верный принципу - достигать результатов с наименьшей затратой собственных усилий, - он предоставлял полную свободу действий двум своим помощникам, командирам эскадронов, и адъютанту. Зимой он выходил из своей квартиры прямо к завтраку в офицерскую артель, что позволяло ему услышать все текущие полковые новости. После завтрака он появлялся с большой гаванской сигарой в зубах в гостиной, куда адъютант полка Скоропадский приносил ему к подписи приказ и текущие бумаги. Отдохнув у себя на квартире, он на хорошей паре рысаков ехал на Морскую в Яхт-клуб, где садился за карточный стол или к зеркальному окну, из которого наблюдал за проходящими и проезжающими членами высшего петербургского общества. Здесь же он узнавал все великосветские и придворные сплетни. После обеда по четвергам - во французский Михайловский театр, по субботам - в цирк, по воскресеньям - в балет, а в остальные дни - к Шуваловым или Барятинским на партию винта. Исключение в этом порядке дня бывали только в субботу, когда "дяденька" вместо двенадцати выходил из своей квартиры на полковом дворе в десять часов утра и шел в большой манеж. Здесь для поднятия строевой дисциплины он пропускал полк в пешем строю по нескольку раз церемониальным маршем и в одиннадцать часов проводил общую офицерскую езду. С двенадцати порядок дня Николаева входил в обычную норму. Зато в лагере в короткий период полковых учений и кавалерийских сборов Николаев выводил полк в шесть часов утра, с тем чтобы и тут не утомлять ни себя, ни людей жарой, - все за это были ему благодарны. Выехав на военное поле, "дяденька" спокойно подавал сигнал трубачам и начинал, как он выражался, "сбивать полк". При первом же прохождении он благодарил полк за службу и вселял этим во всех нас уверенность и спокойствие при перестроениях даже на самых резвых аллюрах. Начальство его ценило, полк получал благодарности, а "дяденька" принимал это со скромностью, повторяя, что другого он и не ожидал от своего полка.
Перед выступлением в лагерь он сговаривался заранее с бывшим офицером полка графом Александром Шереметевым, который на полпути в Красное - у Аигова - устраивал богатейший прием: завтрак на своей даче офицерам и угощение нижним чинам. Разумеется, что после этого песни пелись громче и путь казался короче. Павловская слобода, где по дворам у крестьян располагался Кавалергардский полк, составляла продолжение Красного Села, разбросанного вдоль довольно скверного шоссе. Это шоссе, с мягкой обочиной для верховой езды, тянулось до военного поля 6-7 километров. Ближайший к военному полю отрезок этого шоссе по мере приближения конца лагерного сбора, связанного с царским приездом, постепенно принимал все более и более нарядный вид. Перед деревянными дворцами великих князей и высшего военного начальства благоухали цветы, дорожки посыпались ярко-желтым песком, и пыльное шоссе поливалось по нескольку раз в день из бочек, развозившихся на одноконных повозках. Потом появлялась неизбежная дворцовая полиция и конные гвардейские жандармы, которые, в отличие от гражданских жандармов, носили светло-голубые нарядные мундиры. Наконец приезжали военные прелестно разодетые дамы, и ходить на учение становилось не так скучно, как в начале лагерного сбора. Вообще в течение двух-трех недель в году Красное напоминало роскошное дачное место. Так называемый главный лагерь тянулся на 7 километров вдоль пологого ската долины речонки Лиговки, начинавшейся у живописного Дудергофского озера. Высокая гора Дудергоф скрывала в своем густом лесу и на дачах не один роман юнкеров с офицерскими женами. Главный лагерь, предназначавшийся для пехоты, состоял из рядов белых палаток, перед которыми была посыпанная песочком линейка. Обычно безлюдная, она оживала лишь в девять часов вечера, когда ее заполняли обитатели палаток. Дневальные, стоявшие под деревянными "грибами", на все голоса, как петухи, распевали приказ дежурного по лагерю: "Надеть шинели в рукава!" Затем звучали сигнальные рожки, игравшие в темпе марша пехотную зорю и заглушавшие полный поэзии мотив кавалерийской зори. После нескольких минут тишины, посвященных перекличке, рев многих тысяч голосов оглушал все окрестности пением молитвы "Отче наш". За палатками зеленела сплошная полоса березовых рощ, в глубине которых вдоль шоссе вытянуты были ряды офицерских дач, окрашенных в цвета мундиров соответственных гвардейских полков. На другом берегу долины Лиговки вдоль военного поля тянулся авангардный лагерь, предназначенный для армейской пехоты и военных училищ. Кавалерийские полки занимали по традиции всегда одни и те же деревни, разбросанные в районе 10 километров от военного поля. Пехотные стрельбища тянулись во всю длину позади главного лагеря. Они были хорошо оборудованы на все дистанции. Что же касается маневрирования, то до русско-японской войны реформы коснулись только нашего рода оружия - конницы, а пехота передвигалась на поле сражения по давно устаревшим правилам. Мы только что получили новые строевые уставы, разработанные, в противоположность обычаям, в весьма короткий срок. Их написал начальник штаба генерал-инспектор кавалерии Палицын, объехавший предварительно со специальной комиссией кавалерийские школы и полки Германии, Австрии и Франции. Пара, составленная из волевого, но взбалмошного Николая Николаевича и спокойного до комизма, но образованного и хитрого Феди Палицына, удовлетворяла требованию о том, чтобы в начальнике соединялись воля и ум. Результаты реформы не преминули сказаться. Изо дня в день вся русская кавалерия меняла свое лицо. Стих "вой" команд, передававшихся когда-то хором всеми начальниками до взводных командиров включительно, и взамен этого, по простому знаку шашкой, не только эскадрон, а целые дивизии развертывались веером в строй эскадронных колонн, производили заезды в любом направлении в полной тишине и на полном карьере - слышался лишь топот тысяч копыт. Но не нужно думать, что это произошло без затруднений. Дикий ужас охватывал всех старших кавалерийских начальников при появлении на поле долговязого всадника в гусарской форме, Николая Николаевича. Генерал-инспектора сопровождал скромный генштабист с рыженькой бородкой Федя Палицын; старый пехотинец, он выучился галопировать на своей рыженькой кобылке. Лукавый, как прозвала Николая Николаевича вся кавалерия от генерала до солдата, - заимствовав это прозвище из слов молитвы: "избави нас от лукавого", - взирал на учение, бросив поводья на шею своего серого коня. Федя при этом что-то нашептывал. Но вот сигнал "сбор начальников отдельных частей", и через минуту стек в руке Лукавого образно дополняет разнос подчиненных. Едкие фразы кажутся еще более ядовитыми от шипящего сквозь зубы голоса. Под конец стек взлетает резко в воздух, и слышится истерический крик:
- Я вам покажу, ваше превосходительство! Я вас выучу командовать! - Или же попросту: - Вон с поля! Не хочу видеть моих гусар!
Некоторые командиры "с положением" при этом не робели; однажды командир гусар, недалекий, но невозмутимый князь Васильчиков, после крика: "Вон с поля!" - спокойно отсалютовал, повернул коня и тут же при Лукавом скомандовал:
- Полк, по домам! Песенники, вперед!
В другой раз на кавалерийском учении, заранее точно отрепетированном в честь приезда Вильгельма II, я со своим взводом в непроницаемой туче пыли изловчился занять в резервной колонне по сигналу "сбор" точное место в затылок одному из эскадронов 2-й кавалерийской дивизии. Каков же был мой ужас, когда через несколько секунд во фланг моего взвода врезался эскадрон желтых кирасир с вензелями императора на погонах. Зная свою правоту, я твердо решил не уступать им этого места, но тут же из облака пыли передо мной выросла фигура Николая Николаевича, который, оценив положение, взвизгнул на кирасир: "Живо, живо, желтяки!" - и закончил фразу в рифму матерным ругательством. Немцы, слава Богу, из-за пыли этого заметить не могли, но командир кирасир, явившись в тот же день после учения к Николаю Николаевичу, заставил его извиниться перед офицерами полка.
Главным нововведением был полевой галоп, который в насмешку называли "палевым". Для него был введен специальный сигнал, а офицеры подобрали подходящие к мотиву слова:
Сколько я раз говорил дураку:
Крепче держись за луку!

Эту песенку относили не столько к слабым ездокам из новобранцев, сколько к пузатеньким генералам, полковникам и ротмистрам: многих из них этот "палевый" галоп довел не только до одышки, но даже до отставки.
Тот же сигнал заставил в конце концов всех кавалерийских офицеров запастись часами-браслетами с секундомером, по которым надо было точно регулировать скорость галопа: две минуты двадцать секунд - верста, пять минут - 2 версты, десять минут - 4 версты. Весь нажим при внедрении новых требований Лукавый направил на старших начальников и на офицеров, выстраивая нас без частей по трое в ряд и заставляя скакать полевым галопом 4- 5 верст, сохраняя равнение.
Проходя ежедневно на военное поле мимо двухэтажного здания красносельской гауптвахты, расположенной как раз вблизи дворца Лукавого, мы постоянно видели в окнах арестованных офицеров - и все из кавалерийских полков; каждый из нас гадал, когда придет его черед. Реформы генерал-инспектора встретили сопротивление со стороны вахмистров, отрастивших по традиции дородные пуза на "экономии* от фуража. Эти полуграмотные приказчики при помещиках - эскадронных командирах - устраивали Лукавому настоящий саботаж, доказывая ему наглядно, что он губит кавалерию: русские лошади ходить, мол, как иностранные, галопом не могут. Обязанные выводить на учение девять рядов во взводе, они выстраивали по девять всадников только в первых шеренгах, задние же делались "глухими", то есть с пропусками: объясняли это хромотой большого числа коней. Или наполняли по вечерам мутную Лиговку конями всех мастей, демонстрируя этим, что непосильные требования новых уставов переутомляют ноги коней. Одним из нововведений был вызов из строя во время учений постепенно всех начальников, с заменой их в строю младшими. И вот оказалось, что частенько, когда полком командовал какой-нибудь лихой корнет, а на взводе вместо "господ" становились унтер-офицеры, то полк маневрировал не хуже, а порой и лучше. После учений на военном поле нашему полку приходилось возвращаться шагом по пыльному шоссе, которому, казалось, и конца не было. Офицеры выезжали из строя и, едучи по мягкой обочине, беспечно болтали, а солдаты по команде "Песенники, вперед!" затягивали песни, к которым большинство офицеров относилось совершенно равнодушно: любителей русской песни среди нас было мало, и когда я иногда выезжал за запевалу, товарищей это явно шокировало. Впереди полка, тотчас за трубачами, везли полковой штандарт в сопровождении ассистента из офицеров, с шашкой наголо. Никому из нас не нравилось сопровождать штандарт. Офицеры почему-то прозвали его Эрнестом, по имени модного петербургского ресторана; под этим псевдонимом штандарт фигурировал в наших спорах, и солдаты не могли поэтому догадаться, о чем мы торгуемся после вопроса - кто едет сегодня к Эрнесту? Лагерный сбор заканчивался большими корпусными маневрами в царском присутствии. Для господ офицеров это являлось большим событием, связанным с отлучкой из насиженных за лето красносельских дач. Появлялись на сцену комфортабельные собственные офицерские палатки, устилавшиеся подчас драгоценными персидскими коврами. Главной заботой полка была перевозка офицерской артели - с буфетчиками, поварами, посудой и тяжеловесным полковым серебром. Все это тянулось на крестьянских подводах. Полковой обоз разбухал до невероятных размеров, особенно из-за подвод, нанимаемых офицерами на собственный счет для перевозки их палаток и чемоданов. Места биваков были известны заранее, и потому, подойдя к месту ночлега, мы находили уже палатку-дворец, в которой при свете канделябров подавался изысканный ужин с винами и шампанским, совсем как в городе. Лакеи и денщики стлали в палатках походные постели "для господ", и только длинные ряды коней на коновязях напоминали ржанием о нашем военном ремесле. Мне, впрочем, редко удавалось пользоваться всем этим комфортом, так как я попал в число тех четырех-пяти офицеров, которых заранее предназначали в начальники разъездов. Самыми опасными "противниками" в этих случаях считались казаки, которые на своих легких конях пробирались в ночное время по пересеченной местности с большей легкостью, чем наши тяжеловесные разъезды. Последние два-три дня маневров все от мала до велика мечтали лишь об "отбое" и заранее гадали, где бы он мог состояться. Прошли уже времена, когда "отбой" обязательно должен был быть подан на военном поле у Красного Села. В мое время намечался известный прогресс, и царь выезжал на тройке за несколько верст от Красного Села, где после "отбоя" он лично присутствовал на разборе маневров, не решаясь, однако, проронить при этом ни единого слова. Царский приезд на несколько дней обращал лагерный сбор в сплошной великосветский праздник. Здесь еще оставались в своем неприкосновенном виде красносельские скачки, описанные в "Анне Карениной". Вспоминая Вронского, я одно лето готовил под руководством англичанина-тренера своего красавца Лорд-Мэра; увы, он был побит чистокровным рыжим Чикаго, напоминавшим своим экстерьером и мастью того Гладиатора, с которым соревновалась лошадь Вронского. Тут же у трибун скачек царь раздавал призы лучшим стрелкам, ездокам и даже кашеварам.

http://adjudant.ru/cavaler/images/29-5s.jpg

http://adjudant.ru/cavaler/images/29-8s.jpg

Между кашеварами ежегодно устраивались состязания в варке щей и каши, для чего котлы врывались заранее в один из склонов Дудергофской горы; судьями были фельдфебели, и призы присуждались тайным голосованием. После скачек все неслись на тройках, парах и извозчиках в Красносельский театр, где самую видную роль на сцене балета играла Кшесинская, которой любовались сразу все три ее последовательных августейших любовника - сам Николай II, его молодой дядя Сергей Михайлович и совсем еще юнец, младший брат будущего претендента на престол, Кирилла, - Андрей.  На другой день все то общество, что было в театре, незадолго до заката солнца собиралось у церкви главного лагеря, где должна была происходить "зоря с церемонией". Перед парадной палаткой выстраивался сборный оркестр от всех гвардейских полков, около тысячи человек, исполнявший заранее отрепетированные музыкальные произведения. Впереди него и в нескольких шагах от царя стоял старейший барабанщик, барабанщик Семеновского полка, с большой седой бородой. Он взмахивал палками барабана, и музыка стихала. Старик, четко повернувшись к оркестру, командовал: "На молитву. Шапки долой!", после чего при последних лучах заходящего солнца внятно и раздельно читал "Отче наш". Едва успевала она окончиться, как все они спешили удрать в тот же Красносельский театр или на веселые ужины с наехавшими из Питера разряженными дамами всех рангов. Лагерь был кончен, поезда, набитые до отказа, увозили в столицу все офицерство, а Красное Село замирало до следующей весны...

0

3

Часть II

На второй год пребывания в полку я уже считаюсь хорошим строевиком, и хозяин офицерской артели штабс-ротмистр Александровский приглашает меня к себе помощником в учебную команду - унтер-офицерскую школу, куда он, к великому его смущению, назначен заведующим. Разочарованный в своих надеждах научиться чему-либо в эскадроне, я с радостью принимаю это предложение. Но вскоре я узнаю, что и здесь всем военным образованием ведает унтер-офицер Кангер, а мне поручены лишь грамотность, арифметика и винтовка.
- Не мешайся, - говорит мне Джек Александровский, - Кангер знает все лучше нас с тобой.
Главным занятием в учебной команде была, конечно, верховая езда, производившаяся ежедневно в большом манеже. В середине стоит раздушенный, жирненький Джек с бородкой Генриха IV. Всем своим видом он напоминает элегантного французского буржуа. Обычно добродушный и корректный, в манеже он обращается в зверя, кричит и неистово щелкает бичом, хотя ничего в езде не понимает. Пар валит клубами от несущихся коней: люди на полном карьере должны соскакивать и вскакивать в седло. Они не робеют, и на земле остаются только вольноопределяющиеся, очутившиеся впервые в седле. Я предлагаю Александровскому позволить мне заняться с вольноопределяющимися отдельно в те часы, когда учебная команда находится на устных занятиях. Он соглашается. Мои новые ученики считают ниже своего достоинства и полученного ими высшего образования подчиняться безусому корнету, которого они к тому же встречают в петербургских салонах. Они не могут примириться с тем, что я обращаюсь с ними, как с другими солдатами. Более выправленными и дисциплинированными оказываются бывшие воспитанники Александровского лицея, сохранявшего с давних времен обычаи полувоенного заведения, но зато бывшие студенты университета - князь Куракин, ставший после революции священником в одной из парижских церквей, и граф Игнатьев, мой двоюродный брат, - принимают военную муштру за смешную и обидную обязанность, с которой надо мириться, чтобы попасть в кавалергардский офицерский клуб. Отдыхаю душой только на занятиях в классе, где пахнет конским и человеческим потом и где каждое мое слово принимается как откровение старательными учениками, из которых сорок процентов окончили только сельские школы, а сорок процентов - совсем безграмотные и попали в учебную команду как отличные строевики.
http://adjudant.ru/cavaler/images/29-9s.jpg
По вечерам я превращаюсь в сельского учителя, исправляя диктовки и арифметические задачи. На третий год получаю наконец самостоятельный и ответственный пост заведующего новобранцами своего эскадрона. Их сорок три человека, и я для них с декабря по апрель являюсь высшим и единственным авторитетом. Среди них много украинцев, несколько уроженцев Дона и Северного Кавказа, чувствующих себя с первого же дня на коне как дома, сметливые ярославцы, два весельчака москвича, угрюмый петербургский рабочий и несколько латышей, попадавших всегда в наш полк из-за роста и белокурых волос. Латыши, самые исправные солдаты, - плохие ездоки, но люди с сильной волей и обращались в лютых врагов солдат, как только они получали унтер-офицерские галуны. Я гордился своими новобранцами. Мне казалось, что, зная их всех поименно, проводя с ними на занятиях круглый день с шести часов утра до пяти-шести часов вечера, покупая им на свой счет новые белые бескозырки вместо грязных казенных, жалуя, опять же на свой счет, шпоры лучшим ездокам, читая их письма из деревни, заботясь об их здоровье, отпуская бесконечные чарки водки для поощрения за хорошую езду, я выполнял не только мои обязанности по службе, но и являлся для них "отцом-командиром". Позже я понял, что близким для них человеком был только полуграмотный унтер-офицер Гаврилов, мой помощник, а я был "барином", исполнявшим по отношению к солдатам почти обязательные традиции нашего помещичьего полка.
В страстную субботу читаю в приказе по полку: "Завтра по случаю пасхальной заутрени в залах Зимнего дворца от эскадрона Ее Величества назначается почетный караул в составе тридцати нижних чинов, при унтер-офицере и трубаче под командой корнета гр. Игнатьева. Форма одежды парадная: в белых мундирах, в супервестах, в касках с орлами, в лосинах, ботфортах и перчатках с крагами". Величественные и ярко освещенные залы дворца постепенно наполняются придворными в раззолоченных мундирах, сенаторами в красных мундирах с расшитой золотом грудью, высшими чиновниками в черных мундирах, генералами и офицерами гвардии. Все рассматривают с любопытством наш караул, стоящий в середине большого Николаевского зала. Ничто не напоминает о том, что поводом для этого собрания явился религиозный праздник. Все пышно и церемонно, как всегда. Стук палочки церемониймейстера и гробовая тишина, среди которой раздается только моя команда: "Палаши вон! Слушай на караул!". Царь идет под руку с царицей и, взглянув на караул, холодно произносит:
- Христос воскресе, кавалергарды!
- Воистину воскресе, Ваше Императорское Величество! - по разделениям отвечают кавалергарды, вкладывая в эти слова не больше чувства, чем в обычные, предусмотренные уставом ответы начальству. И снова гробовая тишина.
На следующий день веду опять свой караул во дворец для христосования с царем. Там уже собраны по традиции все караулы, несшие службу в пасхальную ночь. Я хорошо не знаю, в чем будет состоять церемония. Царь подходит ко мне и христосуется, как со старым знакомым. Императрица подает мне руку, целую ее и получаю фарфоровое яйцо, которое боюсь уронить, так как руки заняты и палашом, и каской, и крагами. Но мой сосед унтер-офицер красавец Муравьев не смущается и проделывает точно ту же церемонию. И правофланговый, латыш Михельсон, и украинец Яценко - все следуют его примеру, и все оказываются настоящими придворными кавалерами. Изумляюсь, но при выходе из зала Муравьев мне объясняет, что вахмистр Николай Павлович весь великий пост "репертили и давали целовать ручку". Возвращаемся по набережной и служим предметом восхищения катающихся элегантных дам и нарядной толпы, запрудившей гранитные тротуары. Апрельское солнце играет на касках с серебряными орлами и на наших могучих палашах. Нога ступает твердо и уверенно по гладкому деревянному торцу мостовой, шаг у людей спокойный, кавалерийский, полный достоинства. А еще год назад вел я этих великанов в зипунах и дырявых полушубках под мокрым ноябрьским снегом из Михайловского манежа, где производилась разбивка новобранцев. Они стояли в манеже запуганные, с бессмысленным видом, и гигант Преображенский унтер-офицер брал по очереди каждого из них за плечи, разбирая отметку мелом на груди, которую ставил великий князь, главнокомандующий. Затем он отталкивал отобранного к толпе унтер-офицеров, ожидавших дневной "добычи" для своего полка.
Мой последний лагерный сбор в полку закончился для меня сюрпризом. За два дня до окончания больших осенних маневров, начавшихся в Финляндии и закончившихся, как полагается, поближе к военному полю Красного Села, нас, "отступающих под напором превосходных сил противника", завели на бивак в какой-то очень зловонный огород на самой окраине Выборгской стороны, в 2 километрах от собственных казарм. Здесь была назначена дневка. Все ворчали, и я в том числе. Неожиданно ко мне подъехал полковой адъютант Скоропадский и объявил, что я и Волконский назначены ассистентами при штандарте на открытие памятника Александру II в Москве и что я должен немедленно выехать в Москву, чтобы устроить помещение для сводного гвардейского кавалерийского полка. Я не имел понятия, что это за памятник, но, приехав в Москву, узнал, что на заборе, окружавшем место постройки, какие-то досужие московские остряки вывели углем надпись:
Бездарного строителя
Безумный выбран план:
Царя-освободителя
Поставить в кегельбан.

Действительно, памятник был бездарный, небольшую фигуру Александра окружали колонны, напоминавшие своим видом кегли. Кроме московского гарнизона, узкого служебного мира и, конечно, полиции, никто в первопрестольной этим торжеством не интересовался. Сводный гвардейский полк, назначенный на торжества, состоял из первых взводов всех двенадцати кавалерийских полков. Так как точного расписания воинского поезда я добиться не мог, то, соединившись с комендантом Николаевского вокзала по телефону, мы со Скоропадским решили облачиться в строевую форму с вечера и коротать ночь у "Яра". То был еще старый деревянный "Яр", гордившийся не только своим хором цыган, но и так называемым "пушкинским" кабинетом. Ночь прошла тоскливо. Скоропадский терпеть не мог цыган и навевал, как всегда, своим рассеянным видом и бесцельно устремленным куда-то взором истинную скуку. На рассвете мы встретили эшелон, и я повел свой извод по ужасающим московским булыгам к Покровским казармам, где размещался Самогитский гренадерский полк. Немедленно по прибытии Скоропадский объявил, что я - как представитель первого по ранжиру полка - должен первым дежурить по сводному полку. Ровно в полдень, в час обеда в русской армии, ко мне в офицерское собрание пришел наш взводный и таинственно доложил, что люди отказались есть обед, настолько он плох, и что Николай Павлович (вахмистр) "беспокоятся и прислали спросить, как быть". Войдя в помещение полка, я прежде всего увидел своих вскочивших с кроватей кавалергардов. Перед ними стояли чашки с нетронутым обедом. Попробовав из первой попавшейся чашки, я убедился, что суп - это безвкусная жиденькая бурда, а каша нестерпимо пропахла дымом. Люди молчали. Рядом за колоннами арки, так же молча вытянувшись, стояли великаны-брюнеты, все как один с бородками, - конногвардейцы. Дальше были гатчинские кирасиры - брюнеты с тонкими усиками, рядом с ними - грубоватые и светлые блондины, царскосельские кирасиры. И у гвардейских казаков, чубатых бородачей, до еды никто не дотронулся. Старшина их первой сотни, украшенный "Георгием" и медалями еще за Турецкую войну, с достоинством мне заявил, что "пища казакам не пригожа". Та же примерно картина повторилась и во взводах 2-й гв. дивизии. У черномазых конногренадер, белобрысых драгун и гродненских гусар, в их малиновых чихчирах , а также лейб-гусар и улан никто обеда есть не стал. Я обходил сводный полк, стоявший в угрюмом молчании, и невольно залюбовался этими людьми. Никогда русская гвардия не представлялась мне такой красивой, как при этом обходе. Самые физически сильные и красивые представители народов необъятной России были собраны здесь, в казармах Самогитского полка. Никакого начальства, разумеется, в полку в этот час уже не было, и выход из положения для меня был один: если казенного пайка нехватает, а люди голодны, то надо их кормить из собственного кармана. На счастье, в бумажнике оказался сторублевый билет, припасенный для дорогой московской жизни, и не больше как через полчаса люди моего взвода уже несли для всего полка мешки с колбасой и ветчиной. Вернувшись в собрание, я надеялся сам поесть, но никто мне этого не предлагал, и большой обеденный стол был даже не накрыт. Дежурный по Самогитскому полку, седеющий капитан, и его юркий помощник, краснощекий подпоручик, тоже как будто ничего не ели. Прождав весь день, я к вечеру все же решился спросить по секрету одного из двух вестовых - совершенно забитых на вид самогитцев, нельзя ли что-нибудь получить в буфете и притом иметь право заплатить за это. К немалому моему удивлению и радости, солдатик просиял, вероятно от возможности услужить, и, ответив: "Так тошно, обязательно заплатить", - исчез. Уплетая через несколько минут глазунью, я ругал себя за свою глупую гвардейскую деликатность, помешавшую мне считать офицерское собрание доступным не только для своих, но и для чужих офицеров: я не мог себе представить, чтобы меня как гостя не угощали. Угощение, впрочем, состоялось; только много позже. Перед вечером стали собираться офицеры Самогитского полка, которые не то с подобострастием, не то с чувством отчужденности рассматривали мою парадную форму, которую они видели впервые. Я чувствовал, что их поражали моя почтительность к старшим, товарищеское отношение со своими сверстниками. Дежурный капитан все старался удержать своего помощника от беседы со мной и считал только себя достойным, на правах равного по должности, быть с гвардейцем в корректных служебных отношениях. Одновременно с офицерами приехал их командир полка - высокого роста статный шатен с подстриженной бородкой, с иголочки одетый. В нем без труда можно было узнать бывшего гвардейца. Когда я рапортовал ему, он пожал мне руку почти как старому знакомому. Затем он присел к столу, а офицеры, стоя навытяжку, ловили каждое его слово.
- Завтра великий князь, главнокомандующий, произведет репетицию высочайшего парада. Вам, господа, надлежит быть в мундирах первого срока и уж, разумеется, не в нитяных перчатках, как ваши, - при этом он указал на побагровевшего от стыда дежурного капитана, - а в чистейших замшевых.
После минуты смущенного молчания один из командиров батальона, подполковник с обрюзгшим бесцветным лицом, - голосом, в котором чувствовался страх, попросил разрешения быть в мундирах второго срока, так как офицеры сделали себе новые мундиры для высочайшего парада и светло-желтые воротники могут за один раз выцвести на солнце.
- Тогда надо иметь не один, а два новых мундира, - ответил тоном, не допускающим возражений, командир полка.
О перчатках уже никто не смел заикаться, хотя я чувствовал, что их у офицеров, конечно, не было.
Дав закончить командиру полка разговор в непривычном для меня жестком тоне, я, горя желанием чем-нибудь отомстить этому гвардейскому зазнайке за несчастных офицеров, попросил разрешения доложить об инциденте с обедом. По показанию кашеваров и командира довольствовавшего нас батальона, обед был испорчен из-за спешки, вызванной отсутствием своевременного распоряжения от полковой канцелярии. Это я особенно подчеркнул. Меня немедленно и уже в более смелом тоне поддержал один из капитанов с круглым брюшком, а командир полка стал подобострастно передо мной извиняться и просить все вызванные этим дополнительные расходы отнести за его счет. После этого он скрылся. Меня окружили офицеры и, услышав, что я искренно возмущен командиром, стали наперерыв рассказывать подробности их горькой судьбы под властью этого недавно к ним назначенного бывшего гвардейца.
- Неужели, - спрашивали они меня, - у вас в Петербурге все такие бессердечные?
Тут же образовалась компания, предложившая выпить за мое здоровье.
- У вас, конечно, пьют только шампанское?
- Нет, - говорю, - больше всего я люблю водку.
- Что вы, что вы! У нас ведь есть даже красное вино.
Пришлось согласиться на вино, но когда бутылка была открыта, то офицеры, попробовав, потребовали льда, до того было трудно выпить этот сладкий квас в натуральном виде. Электричества не было. Горел небольшой бронзовый канделябр, слабо освещавший высокие каменные своды собрания. Глубина пустынной залы и соседний аванзал оставались во мраке. Мрачно было и у меня на душе. Компания рассказывала мне до рассвета про житье-бытье московского гарнизона, о том, как было трудно, особенно женатым, прожить на офицерское жалованье - в 90 руб. в месяц подпоручику и в 120 капитану. Да к тому же из этих денег шли вычеты на букеты великой княгине и обязательные обеды, а мундир с дорогим гренадерским шитьем обходился не менее 100 руб. Комнату дешевле чем за 20 руб. в месяц в Москве найти трудно. Вот холостые и спят в собрании, на письменных столах, там в глубине: диванов-то, кроме одного для дежурного, нет. Мне тем тяжелее было слушать вес эти откровения, что жизнь офицеров первых гвардейских полков не имела с этим ничего общего... Выходя в полк, мы все прекрасно знали, что жалованья никогда не увидим: оно пойдет целиком на букеты императрице и полковым дамам, на венки бывшим кавалергардским офицерам, на подарки и жетоны уходящим из полка, на сверхсрочных трубачей, на постройку церкви, на юбилей полка и связанное с ним роскошное издание полковой истории и т. п. Жалованья не будет хватать далее на оплату прощальных обедов, приемы других полков, где французское шампанское будет не только выпито, но и разойдется по карманам буфетчиков и полковых поставщиков. На оплату счетов по офицерской артели требовалось не менее 100 руб. в месяц, а в лагерное время, когда попойки являлись неотъемлемой частью всякого смотра, и этих денег хватать не могло. Для всего остального денег из жалованья уже не оставалось. А расходы были велики. Например, кресло в первом ряду театра стоило чуть ли не 10 руб. Сидеть дальше 7-го ряда офицерам нашего полка запрещалось. Умение выпить десяток стопок шампанского в офицерской артели было обязательным для кавалергарда. Таков был и негласный экзамен для молодых - надо было пить стопки залпом до дна и оставаться в полном порядке. Для многих это было истинным мучением. Особенно тяжело приходилось некоторым молодым в первые месяцы службы, когда старшие постепенно переходили с ними на "ты": в каждом таком случае требовалось пить на брудершафт. Некоторые из старших, люди более добродушные, сразу пили с молодыми на "ты", а другие выдерживали срок, и в этом случае продолжительность срока служила критерием того, насколько молодой корнет внушает к себе симпатию. На одном празднике меня подозвал к себе старейший из бывших командиров полка генерал-адъютант граф Мусин-Пушкин и предложил выпить с ним на брудершафт. Однако после традиционного троекратного поцелуя он внушительно мне сказал:
- Теперь я могу говорить тебе "ты", но ты все-таки продолжай мне говорить "ваше сиятельство".
Все праздники походили один на другой: после богатейшей закуски с водкой всех сортов и изысканного обеда или ужина стол ставился поперек зала и покрывался серебряными жбанами с шампанским и вазами с фруктами и сластями. Сначала в зал входил хор трубачей, славившийся на всю столицу прекрасным исполнением даже серьезной музыки. Русские военные капельмейстеры в русской гвардии были редкостью, и в нашем полку эту должность уже многие годы занимал "герр Гюбнер", носивший форму военного чиновника, но, конечно, не приглашавшийся к "барскому столу". Веселье не клеилось. Тогда вызывали полковых песенников и начиналось собственно "гуляние". Если песенники затягивают песню "Я вечор, моя милая, я в гостях был у тебя", то все офицеры нашего эскадрона встают, так как это эскадронная песня, и выпивают стопку шампанского. "Ты слышишь, товарищ, тревогу трубят", - заводят песенники, и тот же ритуал проделывают офицеры 3-го эскадрона, и так дальше. В интервалах между песнями поют бесконечные "чарочки" - всем по старшинству, начиная с командира полка, причем каждый должен выйти на середину зала, вытянуться, как по команде "Смирно!", с низким поклоном взять с подноса стакан шампанского, затем обернуться к песенникам и, сказав: "Ваше здоровье, братцы", осушить стакан до дна. В эту минуту солдаты его подхватывают и поднимают на руках, он должен держаться прямо и выпить наверху еще один стакан пива. Иногда поднимают по нескольку офицеров сразу, и тогда начинаются длинные речи, прославляющие заслуги того или другого эскадрона, того или другого офицера. А песенники должны держать "господ" на руках до команды "На ноги!". Бывало весной, уже светает - несколько офицеров сидят в бильярдной, куда доносятся звуки все той же "чарочки", остальные продолжают пить в столовой. Однообразие, скука гнетут, многим хочется идти спать, но до ухода командира полка никто не имеет права покинуть офицерской артели. Так на всех праздниках - полковом, каждого из четырех эскадронов, нестроевой команды, на каждом мальчишнике, на каждом приеме офицеров других полков - круглый год и каждый год, а для некоторых, быть может, и всю жизнь...
Никто не задумывался над тем, что эти "гуляния" шли вразрез с воинским уставом, каравшим нижних чинов за пьянство, и с военным законом, строже каравшим за преступление, совершенное в пьяном виде. Сломать эту традицию никто не смел или же не хотел. К тому же общие попойки были едва ли не главным связующим звеном в офицерской среде, а некоторые из полковых офицеров даже с солдатами знакомились благодаря вызову песенников и с удивлением замечали среди них то новых унтер-офицеров, то неоперившихся новобранцев. Лучшим песенником был запевала нашего эскадрона, лихой унтер-офицер Пурышев. Его за душу бравший баритон вызывал общие похвалы, ему подносили офицеры полные бокалы шампанского, и он пил и пил все больше, до дня, когда я прочел в приказе по полку о его разжаловании в рядовые за пьянство. Шесть месяцев спустя он был переведен в разряд штрафованных, а еще тремя месяцами позже - наказан розгами за "неисправимо дурное поведение". Так был погублен нами талантливый человек. Должен оговорить, что полк наш считался среди других полков скромным, а главное - "непьющим", не то что лейб-гусары, где большинство офицеров разорялось в один-два года, или Конная гвардия, в которой круглый год шли знаменитые "четверговые обеды" - уйти "живым" с такого обеда было нелегко. Зато на этих обедах устраивались крупные дела, раздавались губернаторские посты и даже казенные заводские жеребцы. Полк этот поставил из своей среды все царское окружение, как-то: министра двора - барона Фредерикса, гофмаршала - графа Бенкендорфа, князей Долгоруковых, Оболенских и даже директора Императорских театров Теляковского. Большинство великих князей предпочитало служить или числиться в Конной гвардии. Бывали периоды, когда засилье прибалтийских баронов в этом полку доходило до того, что, по рассказам моего отца, они попросту выживали из него чисто русских дворян. На одном из первых царских парадов, в котором я участвовал, ко мне подъехал конногвардеец Сережа Долгоруков, будущий флигель-адъютант, и серьезно спросил, почему наш полк недостаточно громко кричал "ура" при объезде фронта царем? "Недостаточно "репертили", - шутя ответил я, хотя из намека Сережи понял, что они, конногвардейцы, считали себя более верноподданными...
Полковая жизнь тесно переплеталась с жизнью высшего светского общества. Еще будучи пажом, я понял, что попасть в высшее общество совсем не так просто и что главным препятствием для меня в этом отношении является мое долгое пребывание в провинции. Первые два года меня из-за дружеских чувств к моим родителям приглашали иногда только Шереметевы, Вяземские и Сипягин, женатый на Вяземской. Вместе с двумя-тремя подобными семьями они хотя и принадлежали к высшему петербургскому свету, но составляли в нем обособленное ядро с ярко выраженным патриархальным и помещичьим оттенком. Французский язык, в противоположность высшему свету, у них был не в моде. Они щеголяли исконными русскими обычаями и вкусами. Помню, как мой камердинер Иван, замечая мое одиночество, советовал пойти погулять - или по набережной, или в Летний сад. Мне уже тогда бросилось в глаза, что вход в этот сад был воспрещен "собакам и нижним чинам". Позднее, выйдя в полк, я был возмущен, когда узнал, что вахмистр Николай Павлович должен был довольствоваться для прогулок со своими детьми пыльным полковым двором, в то время как в Летнем саду на уютных скамеечках сиживали с барышнями безусые юнкера первого года службы. Отношение ко мне высшего света изменилось, как только я надел кавалергардский мундир. Посыпались приглашения, большей частью на французском языке.
- Ваше сиятельство, - говорил мне мой старый Иван, - на приглашения отвечать надобно, а если трудно, так вот у меня сохранились от бывшего моего барина графа Канкрина французские формы ответов на все случаи жизни.
Петербургский сезон длился всего несколько недель - от Рождества до воскресенья на масленой. В понедельник первой недели поста звонили церковные колокола, закрывались театры на целых семь недель, и в течение этого времени разрешалось изредка приглашать друг друга на вкусные скоромные обеды, но не "оскорамливаться танцами". Весной высшее общество встречалось на Стрелке, на Елагином острове. Знакомые раскланивались, двигаясь цепью колясок и дрожек вокруг Елагинского пруда. А летом - лагерь или дачи, отпуск в имении или в Париже, куда наезжало столько "бояр рюсс", что французы прозвали осенний сезон русским. Выезды в свет зимой заключались в том, что каждый вечер нужно было надевать вицмундир и каску и ехать около одиннадцати часов вечера в один из тридцати - сорока домов, куда ты бывал приглашен на бал. Частенько ты даже не знал хозяев в лицо и просил первых встречных указать тебе хозяйку дома. Каждый вечер ты встречал тех же самых барышень, которых приглашали на танцы те же офицеры; фраки составляли редкое исключение. Каждый вечер танцующим раздавались бантики и гвоздики из Ниццы, а в богатых домах в залу вносились корзины с розами и сиренью. Каждый вечер тот же примерно ужин и бегство с котильона в четыре часа утра под предлогом утреннего манежа. Выезды в свет представляли для молодых офицеров чуть ли не служебную обязанность, и каждый полк имел своих почти профессиональных танцоров. Каждый вечер дирижировал танцами тот же улан Маслов и играл на рояле одни и те же вальсы тот же тапер Альквист. В углу зала всегда на тех же местах сидели мамаши, зорко наблюдавшие за тем, кто танцует с дочерью мазурку. Две-три мазурки подряд с той же барышней компрометировали ее, и свадьба на Красную горку считалась обеспеченной, можно было уже готовиться нанести осенью визит новой полковой даме. Никому, конечно, в голову не приходило говорить на этих приемах не только о полковой службе - это была тайна офицерской артели, но и о России, о которой никто не вспоминал; заграницу мало кто знал, а уж о политике никто не заикался. Любопытно, что на этих приемах почти нельзя было встретить представителей многочисленного в Петербурге дипломатического корпуса. Но зато они были желанными гостями в единственном в своем роде политическом салоне графини Клейнмихель. Эта стареющая вдова была, между прочим, близко знакома с императором Вильгельмом. Однажды в Берлине наш хорошо осведомленный военный атташе сказал, проходя со мной по Аллее побед:
- Всем здесь поставили памятники, а вот старуху Клейнмихель забыли... а уж она заслужила перед немцами.
Другим прибежищем для дипломатов являлся Яхт-клуб, где, впрочем, им подавали обед отдельно от русских и в другой час. Естественно, что роскошный обед располагал членов Яхт-клуба - крупных сановников - к откровенным разговорам. Подслушать их однажды попробовал не кто иной, как германский атташе, состоявший при особе Николая II, адмирал фон Гинце. Задержавшись после обеда дипломатов, он спрятался за ширмой. Но на его беду лакей случайно опрокинул ширму. Глазам обедавших представился титулованный представитель "дружественной" державы. Рассказывали, что этот прожженный шпион не очень и смутился.
Присмотревшись постепенно со стороны к жизни царской семьи, я понял, что все там прежде всего помирают от скуки, будучи отгорожены от жизни непроницаемой стеной. Я понял то наслаждение, с которым вдовствующая императрица Мария Федоровна, родом датчанка, освобождала себя ежегодно на несколько недель от "русского плена", чтобы иметь возможность побегать на свободе по магазинам своего родного Копенгагена. Царская семья была резко отделена даже от высшей петербургской знати. Несколько более открыто жили "малые дворы", то есть дворы великих князей и княгинь. Каждый из них имел собственную свиту: управляющего двором - генерала, адъютантов, фрейлин из великосветских барышень и толпу лакеев и низших служащих. Как фрейлины, так и лакеи в парадных случаях носили цвета, присвоенные двору. У Владимира был малиновый цвет, у Константина - желтый, у Ксении - розовый и т. д. Этих же цветов бывали и сетки, покрывавшие рысаков в зимнее время. По Петербургу ходили глухие слухи о пьяных оргиях Николая Николаевича. Однажды на рассвете, под конец попойки, в своем дворце в Петербурге он стал хвастать коллекцией оружия. Введя гостей в кабинет, он снял со стены кавказскую шашку и одним ударом снес голову своей великолепной белой борзой. Но подобные сцены происходили за стеной, отделявшей Романовых от остального мира, и лишь шепотом передавались в высшем свете. Последний был, в свою очередь, также отгорожен от всего, что считалось недостаточно знатным. Самыми недоступными в этом свете являлись "доморощенные лорды" с их дамами, как Бело-сельская, родом американка, Трубецкая, Орлова, Бобринская, говорившие по-русски или с природным или со специально привитым английским акцентом. Особенно смешон был один из их постоянных кавалеров - "лорд в казачьей форме" Иван Орлов, перенявший от них этот модный акцент. Некоторую брешь в этой стене пробивали лишь большие балы в Зимнем дворце, на которые приглашалось до трех тысяч человек. Существовало общество "второго сорта", более смешанное, составленное из офицеров вторых полков и семейств чиновников всех ведомств. Постепенно в это общество влились финансовые и промышленные тузы, но кавалергардам в нем бывать не рекомендовалось. Высший петербургский свет знал об интеллигенции, которой была так богата наша северная столица, только понаслышке, и я помню, что посещение графиней Ферзен, урожденной Долгоруковой, пьес Чехова было воспринято окружающей Средой как верх вольнодумства. Правящий петербургский свет представлял собою добровольную тюрьму, созданную заключенными в ней аристократами. Многие из нее бежали если не навсегда, то хотя бы на короткий срок за границу, и я замечал, что даже в Москве и в Варшаве дышалось легче. Существенную роль, сопряженную во всяком случае с неимоверным утомлением и затратой времени, играли обязанности, связанные с религией. Нигде, кажется, на земном шаре не бывало столько покойников, и нигде они не доставляли столько хлопот, как в Петербурге. Как только в "Новом времени" появлялось объявление в черной рамке о смерти какого-либо члена высшего общества, не только дальние родственники и близкие друзья, но просто связанные знакомством с кем-либо из родственников умершего считали своей обязанностью лететь на панихиду. Таких панихид совершалось по две - в два часа дня и в восемь вечера. Все дамы облачались в черные платья с крепом, что многим было к лицу; офицеры должны были быть в так называемой "обыкновенной" форме, то есть в той же парадной, но при погонах вместо эполет, и иметь черную повязку на левом рукаве. Панихиды служили, как это ни странно, удобным местом свиданий, так как в гостиной, где лежал покойник, места бывало мало из-за бесчисленных венков, и большинство хотя и имело свечи в руках, но, не слушая богослужения, толпилось в соседних комнатах и коридорах. Многоутомительны бывали дни похорон, приходилось решать: заехать ли утром на вынос из квартиры и сделать несколько шагов за траурной колесницей, или словчиться попасть к концу отпевания в один из монастырей. Весной приходилось бывать на свадьбах, где уже в церкви шли оживленные разговоры, ничего общего с "таинством брака" не имевшие. Если ко всем этим светско-религиозным обязанностям прибавить добрый десяток так называемых "царских дней", когда приходилось в полной парадной форме являться по наряду в Исаакиевский собор, то можно составить себе некоторое представление о том, что заставило Гришу Черткова одобрить мое бегство из полка. Три раза обернулся для меня годовой цикл этой жизни, и я спрашивал себя, выдержу ли четвертый...

ИСТОЧНИК

0


Вы здесь » Российская империя: новая история » Читальня » Кавалергарды