12 июня 1916 года стало переломным для истории России. Империя вышла из мировой войны и сосредоточилась на сохранении расшатавшихся было устоев власти. Революционные движения подверглись серьезным гонениям, династия Романовых сохранила престол. История приняла совершенно иной оборот.

Игровое время: игра приостановлена. Форум остро нуждается в соадмине. Обращаться в гостевую.

Гостевая внешности персонажи сюжет общие вопросы правила акции

Российская империя: новая история

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Российская империя: новая история » Читальня » Медицина и здравоохранение


Медицина и здравоохранение

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Продолжительность жизни. Уровень заболеваемости и смертности.

По медицинским данным рубежа ХIХ-ХХ вв. средняя продолжительность жизни среди населения Российской империи составляла 32,3 года (31,3 г. для мужчин и 33,4 г. для женщин). В то же время соответствующие средние показатели в странах Европы были следующими (по восходящей): в Австрии – 38,8, в Германии 42,2, в Италии 43, в Англии 46, во Франции 47,4, в Дании 51,9, в Норвегии 52,2, в Швеции 52,3 года. Смертность в России была крайне высокой во всех возрастных группах, как в детском, так и в рабочем возрасте. В региональном отношении, наивысшие показатели смертности наблюдались в Пермской, Калужской, Оренбургской и Самарской губерниях. Среди городов худшее положение наблюдалось в Астрахани, городах Самарской и Саратовской губерний. Особенно высокими показателями отличалась детская смертность. В 1900-1909 гг. в стране ежегодно рождалось 4,8-5,2 млн. человек, из которых в возрасте до года умирали 1,1-1,3 млн. чел., что составляло 22-27% всех родившихся младенцев. На прежнем уровне эта доля умерших детей оставалась и в 1910-1911 гг. (соответственно 27,4% и 23,7%), когда рождаемость упала до уровня 3,4-3,5 млн. чел. в год. Если сравнить эти цифры со странами Европы, то худшие показатели имелись в Венгрии и Австрии (соответственно 20,4% и 20,3%). В то же время в Германии умирало 17,6% детей в возрасте до 1 года, во Франции 12,1%, в Англии и Уэльсе 11,6%, в Швеции 7,6%, в Норвегии 6,9%. По отдельным губерниям Российской империи наивысшая детская смертность в возрасте до 1 года наблюдалась в 1902-1904 гг. в губерниях – Пермской (37,1%), Нижегородской (34,2%), Вятской (33,7%); а в последующие 1905-1907 гг. в губерниях Костромской (36,1%), Нижегородской (34,9%), Владимирской (34,6%). Наименьшей была младенческая смертность в прибалтийских губерниях и в Крыму, составляя 13-16%.
Причины высокой детской смертности были известны и понятны современникам. Прежде всего, это низкий уровень бытовых и санитарных условий крестьянского населения. К этому добавлялись ужасные деревенские обычаи крайне рано, чуть ли не с первых дней жизни ребенка, давать ему кроме материнского молока жеваный хлеб, кашу, другие пищевые продукты, вызывающие острые желудочно-кишечные заболевания. Наивысшие показатели смертности приходились на лето – период интенсивных полевых работ. В некоторых губерниях летом смертность младенцев доходила до 80%, то есть умирали 80 детей из 100 родившихся. Врачи констатировали, что «главнейшими причинами громадной детской смертности в России являются тяжелый труд женщин во время беременности, отсутствие свободного времени и недостаток ухода за детьми, как следствие крайней бедности и безграмотности». Российские исследователи начала ХХ века, сравнивая показатели смертности у православных русских, мусульман и евреев, также установили, что сравнительно низкая смертность, к примеру у мусульман, «живущих в общем в весьма антисанитарных условиях», зависела от традиции обязательного грудного вскармливания детей в связи с религиозными предписаниями Корана, а также с тем обстоятельством, что в отличие от русских женщин, которые зачастую уже через несколько дней после родов вновь приступали к тяжелым сельскохозяйственным работам, мусульманки не менее месяца-двух были освобождены от других семейных забот, кроме ухода за новорожденным. Тем же образом влияли традиции грудного вскармливания детей в возрасте до одного года и на невысокую смертность в еврейской среде.
В следующей возрастной группе, от 2 до 10 лет, высокие показатели смертности обусловливались распространением острозаразных болезней – оспы, скарлатины, дифтерии, кори, коклюша, тифов – приходившихся в основном на осенние и зимние месяцы. В городах эти показатели были ниже, из-за проводившихся там противоэпидемических мероприятий, а также из-за лучшей обеспеченности врачами.
В возрасте 10-35 лет пик смертности от тех же острозаразных заболеваний приходился на весну (после 35 лет на зиму и весну), когда вследствие неполноценного питания сопротивляемость организма болезням резко падала.
От острозаразных заболеваний в 1901-1913 гг. ежегодно в России умирало от 358 до 508 тыс. чел.
В России резко высокую заболеваемость давали оспа, сыпной, возвратный и брюшной тифы, малярия, дизентерия, сифилис, сибирская язва и азиатская холера. В «Отчете о состоянии народного здравия и организации врачебной помощи в России за 1903 г.» отмечалось, что «такие болезни, как сыпной и возвратный тифы и цинга, принадлежащие в Западной Европе в настоящее время к явлениям исключительным, наблюдались в России в количестве десятков тысяч случаев, встречались повсеместно и нередко принимали форму эпидемий». В 1913 г. из заразных болезней наибольшее число заболевших пришлось на грипп (23% или 3,6 млн. чел.), малярию (22% или 3,5 млн. чел.) и сифилис (8% или 1,2 млн. чел.).
Что касается других видов заболеваний, то показатели по раковым заболеваниям в России были ниже европейских, по сердечно-сосудистым – примерно такими же, как в Европе. По данным 1912 г. по смертности от кори и коклюша Россию опережала Англия. По смертности от бугорчатки – Австрия и Франция. По болезням дыхательных органов Россия имела примерно одинаковые показатели с Францией. Это показывает, что в России значительно распространены были именно эпидемические заболевания, напрямую связанные с низким уровнем гигиенических условий и ослабленным (вследствие плохого питания и удручающих бытовых условий) иммунитетом большей части населения. Выдающийся российский деятель медицины (швейцарец по происхождению) Ф.Ф. Эрисман писал, что «пищевое довольствие наших русских рабочих оказывается бедным главными и наиболее ценными питательными началами – усвояемыми белками и жирами». Доктор С.Н. Игумнов из Харькова в своем докладе на одном из медицинских Пироговских съездов с горечью говорил о том, что важным фактором, способствующим развитию эпидемий является тяжелое экономическое положение населения, и прежде всего, «голодовки». По словам Игумнова, народ «питается ... одним лишь хлебом, не всегда доброкачественным и не всегда в достаточном количестве, все остальные продукты являются лишь приправой, вкусовыми веществами, сдабривающими его хлебное сухоядение». Вследствие жирового голодания во многих местностях ежегодно весной появлялось поголовное заболевание куриной слепотой (резкое падение зрения при слабом освещении). Результатом плохого питания было «громадное развитие заболеваний пищеварительных органов», «крайне высокий процент третичных форм сифилиса среди сельского населения». А чесотка и трахома, имевшие огромное распространение, в «Отчете о состоянии народного здравия и организации врачебной помощи в России за 1903 г.» прямо характеризовались как «болезни бедного, малокультурного, живущего в антисанитарных условиях населения». В период 1901-1913 гг. распределение больных (обратившихся за помощью к врачам) по отдельным группам болезней из года в год давало одну и ту же картину. Наибольшее число больных (18% от всего числа) приходилось на болезни пищеварительных органов, 17% на заразные болезни, 11% на болезни органов дыхания , 9% на кожные заболевания, по 7% – на травмы и паразитические болезни. В 1913 г. в группе незаразных болезней 65% случаев составляли анемия и бледная немочь. В группе паразитических болезней 74% составляла чесотка, 11% глисты. В группе «отравления» 72% приходилось на острое и хроническое отравление спиртом. По наблюдениям врачей, типичной была картина, когда эпидемии развивались в ряде местностей на следующий год после неурожая хлебов. В 1903 г. наблюдалась эпидемия цинги в Новгородской губернии. Там заболело 18.344 человек. Громадные размеры цинга приняла в Старорусском уезде, где было зарегистрировано 16.890 случаев из всех 18 с лишним тысяч в губернии. Дело в том, что в 1902 г. был неурожай настолько сильный, что уже в декабре 1902 г. большинство крестьян, исчерпав собственные запасы, начали покупать зерно. Для этого «многие были вынуждены продать всё, почти весь скот, всех лошадей, но вырученных через эту продажу денег едва хватило только на хлеб, а других необходимых к пище приправ, как-то: картофеля, капусты, луку, огурцов и проч., – которые в 1902 г. совершенно не уродились, купить было не на что и негде». Погасить эпидемию удалось только в июне, благодаря Новгородскому губернскому земству и главному управлению Красного Креста. Земство организовало 11 временных врачебных участков, которые были снабжены усиленным медицинским персоналом и где были открыты временные больницы. А Красный Крест открыл 91 бесплатную столовую, где кормилось все месяцы эпидемии 28 тыс. чел., которым было отпущено 1,3 млн. порций еды. Также всем без исключения крестьянам выдавались продовольственные ссуды мукой. Голод 1911 года вновь принес в деревню ужасные бедствия. Была собрана только одна треть урожая против среднего. Видный врач-публицист Д.Н. Жбанков писал: «Болезни и случаи голодной смерти, разорение и повальное нищенство, калечение нравственного облика – грабежи, поджоги, торговля детьми и собой, самоубийства и полная физическая и духовная прострация, – все это приносят с собой неурожаи в России». Сплошь пострадало 8 губерний, главным образом волжских, а также отдельные уезды еще 6 европейских губерний, и сплошь или частью 11 губерний и областей в Сибири. Число нуждающихся по самым приблизительным подсчетам составило 8,2 млн. чел. Итак, вспышки эпидемий наблюдались после каждого неблагополучного в сельскохозяйственном отношении года. Еще одной тревожной тенденцией в начале ХХ в. являлось повышение заболеваемости населения сифилисом и чесоткой. Причем, заболеваемость возрастала абсолютно и относительно. В 1901, 1904 и 1905 гг. число сифилитиков было менее 1 млн. чел., в 1902, 1903, 1906, 1907 гг. превысило 1 млн. чел., с 1908 г. превысило 1,1 млн.чел., а с 1910 г. уже не опускалось ниже 1,2 млн. заболевших в год. В 1913 г. сифилисом заболело 1 млн. 248 тыс.чел., главным образом в средневолжском и центрально-земледельческом районах. Цифры о распространении чесотки были прямо-таки впечатляющими. До 1899 г. наблюдалось не более 3 млн. случаев в год, с 1901 г. число заболевших неуклонно возрастало с каждым годом, с 1908 г. перешагнув 4-миллионный рубеж, а в 1913 г. достигнув 5,5 млн. случаев за год. Наиболее страдали от чесотки жители малороссийских и северных районов, а именно, Екатеринославская, Харьковская, Вятская и Вологодская губернии.

Городская и земская медицина. Врачебное дело в неземских губерниях. Фабричная медицина.

Описание системы здравоохранения, существовавшей в России в начале ХХ века, следует начать с земской медицины потому, что здесь нашли свое воплощение прогрессивные формы оказания медицинской помощи населению. В 1914 г. в дни празднования 50-летнего юбилея введения земских учреждений журнал «Общественный врач» писал: «Вряд ли кто будет отрицать совершенно исключительное значение всей совокупности земской работы в русской жизни: только с возникновением земских учреждений началась в стране организованная культурная работа, приблизилась к населению и медицинская и агрономическая помощь; на земской работе вырос и воспитывался целый ряд общественных деятелей и выдающихся специалистов в разных областях педагогики, медицины и санитарии, агрономии, статистики и т.д.; в земской работе десятки лет воспитывался русский человек, как гражданин, ибо другого легального поприща для проявления общественности и гражданственности тогда не было». Земская медицина в России «зародилась в особой исторической обстановке периода, следовавшего за освобождением крестьян». Она постепенно «развивалась в определенном направлении под действием особых культурно-исторических условий нашей родины в ее чрезвычайно слабым развитием городов и городской культуры, с ее еще свежими психологическими навыками сельского общинного строя». В круг действия земской медицины в 34 земских губерниях Европейской России входили: организация бесплатной медицинской помощи с бесплатной выдачей лекарств через амбулатории, бесплатное лечение в больницах, бесплатные хирургические операции и родовспоможение, а также осуществление мер против эпидемических заболеваний и проведение санитарных мер. Надо напомнить, что по данным 1910 г., 34 земские губернии занимали чуть менее половины площади Европейской России с Кавказом (2.490 тыс. кв. верст из 5.000 тыс. кв. верст), и в них проживало 60% населения указанной территории (74 млн. чел. сельского населения). Как и в других областях земской деятельности в основу земской медицины были положены такие выработанные годами принципы, как «общедоступность и равномерность пользования населением услугами земских учреждений», при тщательном учете всех местных условий. Следуя этим принципам, земская медицина пользовалась доверием народа, и одновременно развивалась планомерно – новые врачебные участки, амбулатории и больницы возникали там, где в них существовала наибольшая нужда. Основой земской медицинской организации в начале ХХ в. были так называемые «врачебные участки» ( эта же система существует в России и сегодня). Но участковая система возникла не сразу. Сначала земства придерживались так называемой разъездной системы – на территории, закрепленной за врачом имелись особые выездные пункты в крупнейших селах, куда врач выезжал в определенные дни месяца для приема больных. Разъездная система возникла не из потребностей населения, а из возможностей земского бюджета, в котором статья на медицинские расходы вначале была минимальной. При разъездной системе можно было иметь меньше врачей. И доктору приходилось 1-2 дня находиться на пункте в каком-либо селе или деревне, а также попутно проверять фельдшерские пункты. Уже с 1880-х гг. неудобства разъездной системы часто критиковались на медицинских съездах. Постепенно начался переход к новой, «стационарной системе». При стационарной системе врачебной помощи в каждом участке земство устраивало хорошо обставленную лечебницу, которая обязательно имела следующие отделения – амбулаторию, собственно больницу, сифилитическое отделение, заразный барак, родовспомогательное отделение, дом для персонала. Не всегда каждое из этих отделений размещалось в отдельном здании. В архитектурном смысле, простейший тип земской лечебницы представлял собой деревянный (реже каменный) одноэтажный дом, построенный в виде буквы «П». В одном крыле размещалась амбулатория, в другом – кухня и подсобные помещения. В удлиненной средней части вдоль бокового коридора имелось 3-4 палаты для больных (как правило на четыре человека), операционная, комната для рожениц и родивших. В амбулаторном крыле было несколько комнат, в том числе, ожидальня, из нее вход в кабинет врача и перевязочную, отдельных вход в комнату-аптеку. Участковый врач должен был оказывать лечебную помощь всем приходящим больным, руководить больничным отделением, делать хирургические операции, а также принимать роды. Приведем содержание еще двух картин, рисующих жизнь земской медицины и представленных на гигиенической выставке в Дрездене. Одна из картин изображала двор земской амбулатории в Николо-Погореловском участке Смоленской губернии. В часы амбулаторного приема весь двор был буквально запружен телегами, на которых съехались отовсюду больные. На другой картине была представлена «ожидальня» в одной из земских лечебниц Саратовской губернии: обширная комната совершенно заполнена людьми, сидящими в очереди к доктору – здесь и женщины с малыми детьми, и подростки, и взрослые, и старики». Постепенно у сельских жителей вырабатывалась привычка обращаться при всех заболеваниях в свою участковую лечебницу. По подсчетам одного из земских врачей-статистиков, при расстоянии не дальше 5-6 верст от лечебницы обращаемость достигала 100%, при расстоянии от 6 до 12 верст до лечебницы добиралась только половина заболевших, а после 12 верст обращаемость населения к помощи земского врача падала до 20% и менее в год.  1910 г. больницы имелись уже в 64% (1670 из 2686) земских врачебных участков. Кроме того 331 участок обслуживался уездными больницами, и таким образом, только 24% земских врачебных участков были лишены больниц. По данным 1910 г. в сельской земской больнице в среднем было 13 кроватей, в уездной земской больнице – 45 кроватей, в больницах губернских городов (таких имелось 32) – приблизительно 190 кроватей в каждой. Энергичная деятельность врачей приводила к тому, что недоверие, проявляемое вначале к земским врачам, постепенно перерастало в уважительное и доверительное отношение. Приведем один биографический пример. Сын протоиерея г. Оханска Пермской губернии Александр Николаевич Попов, учился в Петербургской медико-хирургической академии (как стипендиат Пермского управления Красного Креста) и после окончания учебы вернулся к себе на родину. Сначала 12 с половиной лет он проработал земским врачом в Оханском уезде, а потом его пригласили быть хирургом в Александровской больнице Пермского губернского земства. Когда Попов переезжал из Оханского уезда в Пермь, то крестьяне девяти волостей Очерского врачебного участка преподнесли ему икону с надписью, а «население пожелало открыть народную читальню имени Попова в знак уважения к своему доктору».
Развитие земской медицины оказало влияние на становление всей системы российского здравоохранения. Используя основные принципы земского здравоохранения создавалась система медицинской помощи в городах. Однако, в городской медицине акцент делался прежде всего на санитарно-гигиенических мерах, регулировании жилищного вопроса, на вопросах общественного призрения. Несмотря на активную деятельность городских дум, русские врачи считали, что и к 1914 г. «наши города значительно отставали от земств в деле санитарного благоустройства». Статистика показывала, что «больницы имелись только в 12,4 % городов, водопроводы в 20% городов, а общая сплавная канализация только в 13 городах». Безусловно, наилучшим образом была налажена медицинская помощь населению в столицах – Петербурге и Москве. Что же она собой представляла?
В Петербурге муниципальная врачебная помощь была организована с 1884 г. и осуществлялась почти бесплатно. В 1914 г. на городской службе – в 12 больницах, 12 амбулаториях и 15 родильных приютах – состояло 440 врачей, 170 фельдшеров и 100 акушерок. В муниципальных больницах Петербурга было более 12 тысяч кроватей (и еще почти 10 тысяч кроватей в больницах других ведомств и частных лиц). Интересно, что с 1900 г. в городских амбулаториях велся ночной прием неотложных больных. Однако «скорая помощь для несчастных случаев на улицах» городской думой организована не была, а осуществлялась под эгидой общества Красного Креста.
В Москве муниципальная лечебная помощь была организована с 1866 г., когда во время эпидемии тифа была создана больница на 240 кроватей. В 1888 г. городу принадлежало уже 9 больниц, а к 1914 г. – 21 больница на 8 тысяч кроватей, 14 амбулаторий и 11 родовспомогательных заведений. Помощь осуществлялась бесплатно. Всего на городской службе в 1913 г. было 436 врачей, из них 95 в амбулаториях. Амбулаторные врачи работали очень напряженно, принимая по 60 больных в день. В 1913 г. в муниципальные амбулатории обратилось почти 700 тыс. чел. (при населении Москвы 1,4 млн. чел.). Помимо муниципальных лечебниц в Москве действовали 20 университетских клиник, 22 больницы благотворительных ведомств, 88 частных и 157 фабрично-заводских больниц (и таким образом, кроме муниципальных коек, было еще около 4,5 тыс. кроватей). В городе имелось общество скорой помощи, обеспеченное автомобилем, – но только для оказания помощи в общественных местах. На благотворительные средства были созданы еще 7 станций скорой помощи при полиции. В отличие от Петербурга ночное дежурство осуществлялось только частными врачами и лечебницами.
Третьей важной составной частью системы здравоохранения, после земской и муниципальной, была фабрично-заводская медицина, развитие которой началось в России после 1866 г., когда в ожидании эпидемии холеры было принято постановление Комитета министров об обязательном устройстве предпринимателями больниц при заводах и фабриках (с расчетом 1 кровать на 100 рабочих). Конечно, хозяева предприятий чаще всего медленно и неохотно устраивали больницы, однако развитие рабочего законодательства привело к принятию в 1903 г. первого правительственного закона об ответственности предпринимателей за несчастные случаи с рабочими. Реализация этого закона пошла быстро после 1905 г., когда стало возможным образование рабочих профсоюзов, вплотную занявшихся вопросами оказания медицинской помощи. По законопроекту о государственном страховании рабочих, принятому в 1912 г., в России начали учреждаться больничные кассы, выдававшие пособия по «больничным листам» рабочим на период нетрудоспособности. Безусловно, создание системы больничного страхования было положительным моментом. Однако после введения закона 1912 г. система коечного лечения в больницах при фабриках стала угасать, поскольку обязательной для предпринимателей осталась только организация амбулаторного лечения и первой помощи при несчастных случаях. Фабрично-заводские больницы не были полностью уничтожены, но предприниматели перестали создавать новые лечебницы, предпочитая договариваться о лечении своих рабочих с какими-нибудь благотворительными учреждениями или частными лечебницами.

Обеспеченность населения врачами. Статус врача по российскому законодательству. Деятельность Пироговского и других медицинских обществ.

Одной из главных причин неблагополучной санитарно-эпидемиологической ситуации являлся недостаток профессионального медицинского персонала. Это и неудивительно, поскольку в России позже, чем в других европейских странах началось развитие высшего и среднего медицинского образования. К тому же при огромной территории условия медицинского обслуживания были затрудненными, особенно на периферии. Один из выпускников Петербургской Медико-Хирургической академии, работавший в Уральской области и в Тургайской степи, писал, что в 1880-1890-х гг. он «в течение 14 лет ... был единственным врачом для города и уезда на многие сот верст». Но если взять динамику роста количества медиков, то прогресс здесь был очевиден. Можно даже говорить о больших успехах в подготовке дипломированных врачей. Если в 1889 г. в России было около 13 тыс. врачей (примерно 12,3 тыс. мужчин и несколько сот женщин), то через двадцать лет (данные 1911 г.) Россия по численности врачей (25,5 тыс.) вышла на второе место в Европе вслед за Германией (около 32 тыс.), опередив Англию (25,4 тыс.) и Италию (21 тыс.). Еще через 4 года, к середине 1915 г. Россия сохранила свои лидирующие позиции. В стране насчитывалось более 33,1 тыс. чел. врачей, что обеспечило 3-е место в мире после вырвавшейся вперед Японии (36,6 тыс. врачей) и Германии (34,1 тыс. врачей). Благодаря большей доступности образования и более сильному стремлению получить его врачи стали вербоваться из слоев всё более и более демократических.  Резко возросло число женщин-врачей – по данным середины 1915 г. их число составило 4.270 человек (13% от всего количества), в то время, как мужчин было почти 29 тыс. чел. Еще в 1903 г. женщин врачей было всего 4%.
Однако, весь период начала ХХ века остро стоял вопрос о неравномерности развития рынка медицинского труда. В России в 1911 г. один врач приходился на 6.360 чел. (по данным 1915 г. на 5.140 жителей), в то время, как в Англии этот показатель равнялся 1 врач на 1400 чел., в Германии 1 врач на 2000 чел. Но при этом обеспеченность жителей крупных российских городов медицинской помощью была такой же, как в Европе, и даже лучше. По данным того же 1911 г. в Харькове один врач приходился на 550 чел., в Петербурге – на 700 чел., в Одессе – на 740 чел., в Москве на 900 чел. В Европе цифры были следующими: в Лондоне 1 врач на 720 чел., в Вене на 750 чел., в Париже – на 790 чел., в Берлине – на 800 чел. То есть в России наблюдалась концентрация врачей в крупнейших городах. Это давало повод говорить о «переполненности рынка врачебного труда» (слова писателя В.В. Вересаева, работавшего врачом). Дело в том, что число штатных мест врачей (государственных, земских и муниципальных) было недостаточным (много меньше, чем дипломированных врачей), зарплата врача была небольшой (земский врач получал 1200-1500 руб. в год). Парадокс заключался в том, что более всего в медицинской помощи нуждались бедные крестьянские слои населения (в сельской местности в начале 1914 г. 1 врач приходился в среднем на 20 тыс. человек). Но понятно, что крестьяне рассчитывали в основном на бесплатную медицинскую помощь (доктор С.А. Новосельский писал, что «население слишком бедно, чтобы пользоваться платной помощью»), и таким образом, только в городах могли искать себе заработка врачи, не нашедшие официального места и открывшие частную практику. Этот перекос стойко держался, начиная с 1880-х гг. и не мог быть устранен по-иному, как только резким возрастанием финансирования штатных мест для врачей в негородских местностях. Однако, как у государства, так и у местного самоуправления (земств и городов) не было достаточных денег для решения этой проблемы. В результате, возможность обращения к врачу имела лишь некоторая часть населения, а другая же часть, как писали современники, «болеет и умирает без всякой помощи». В результате нехватки в России существовало значительное число фельдшеров, особенно в сельской местности – лиц, не имевших высшего медицинского образования. По данным 1903 г., почти треть всех больных была принята фельдшерами, а две трети – врачами. Тем не менее, постепенно положение улучшалось, о чем свидетельствовало постоянное увеличение количества лечебных участков. В 1902 г. в стране было 2.892 участка, в 1905 – 3.158, в 1908 – 3.525, в 1911 – 3.925, в 1913 – 4.282. Наибольшую обеспеченность бесплатной медицинской помощью имели жители 34 земских губерний- на протяжении всего периода 1901-1913 гг. врачебные участки земских губерний составляли около 70% от всего количества врачебных участков по стране. В каждом уезде земских губерний имелось в начале ХХ в. по 4-5 врачебных участков. Для центральной России диаметр среднего участка составлял примерно 30 верст с лечебницей в центре. В участке обслуживалось как правило 100 селений и 20 тыс. жителей. Были участки больше и меньше. Участковый врач ездил по вызову к больным, оказывая бесплатную медицинскую помощь. Однако, уже в конце ХIХ в. было признано, что разъездная система, при огромной загруженности врачей, – неэффективна. Поэтому все большее признание получала стационарная система медицинского обслуживания, когда население само приезжало в больницы и амбулатории. Среди врачей шли постоянные дискуссии о размере врачебного участка, и участниками Пироговских съездов в 1900-х гг. было признано, что наиболее действенно помощь может оказываться в участке с радиусом не более 10-15 верст – в этом случае медицина становится доступной для всех жителей участка. Земская система помощи оказалась наиболее эффективной, и поэтому в неземских губерниях, по примеру земских территорий, правительством организовывались сельские врачебные участки с небольшими больницами на 6-10 кроватей или приемными покоями (на 2 кровати) и с двумя сельскими врачами в каждом участке. По законодательству больницы и амбулатории обязательно создавались также в фабрично-заводских местностях, на железных дорогах, при тюрьмах.
В результате бесплатное медицинское обслуживание постепенно становилось доступным все для больших слоев населения страны. Это наглядно показывает медицинская статистика. В 1901 г. в России медицинскую помощь получили 49 млн. чел., через три года, в 1904 – 57 млн., еще через три года, в 1907 – 69 млн., в 1910 – 86 млн. и в 1913 – 98 млн. То есть, если в 1901 г. только каждый 3-й житель империи имел возможность обратиться в лечебные учреждения, то в 1913 г. обратившихся за помощью было уже две трети всего населения. При этом, примерно 90% больных обращались за помощью в общественные лечебницы (86% в амбулатории, 3-4% в больницы), и только 7% к частнопрактикующим врачам. К концу 1913 г. в России насчитывалось почти 8 тыс. больниц с числом кроватей 177 тыс. (даны цифры по соматическим лечебницам, без учета психиатрических больниц и родильных приютов). Около 2 тысяч лечебных заведений представляли собой маленькие больнички на 2-3 кровати. Что касается обеспеченности лекарствами, то в сельских (неземских губерний), земских и муниципальных лечебницах лекарства обратившимся за помощью выдавались главным образом бесплатно. Существенно возросло число аптек, где в рецептурных отделах и отделах ручной продажи можно было купить необходимые лекарственные препараты. В 1903 г. в империи насчитывалось 3.765 аптек с годовой выручкой около 20 млн. руб., а в 1913 уже почти 6 тыс. аптек (и свыше12 тыс. фармацевтов) с годовой выручкой 33 млн. руб.
Что касается профессионального статуса врача, то согласно российскому законодательству врачебная практика в Российской империи разрешалась исключительно лицам с дипломами медицинских факультетов университетов или Военно-медицинской академии. Врачи-иностранцы с дипломами европейских университетов были обязаны знать русский язык. Управление врачебно-санитарным делом координировалось Министерством внутренним дел, а именно его Медицинским департаментом. Существовал и Медицинский совет МВД – высший врачебно-ученый совещательный орган – куда входили, наряду с инспекторами различных министерств и ведомств, ведущие представители медицинской науки, как, например, И.П. Павлов, В.М. Бехтерев, Г.В. Хлопин. Медицинскому департаменту подчинялись губернские врачебные управления в ведении которых находились все лица, занимавшиеся медицинской практикой на территории губернии (или области). Практика в каком-либо городе или в сельской местности могла осуществляться только с ведома местного врачебного управления. Для установления порядка – чтобы помощь оказывалась только профессиональными медиками – Медицинским департаментом Министерства внутренних дел ежегодно издавался так называемый общий «Российский медицинский список», содержавший имена всех штатных и вольнопрактикующих врачей, фармацевтов, дантистов и повивальных бабок в стране. Этот список имелся во всех аптеках, чтобы фармацевты отпускали лекарства, назначенные только профессионалами, а любой человек, нуждавшийся в лечении, мог проверить, допущен ли врач к лечебной практике. Закон гласил: «первый долг всякого врача есть быть человеколюбивым и во всяком случае готовым к оказанию деятельной помощи всякого звания людям, болезнями одержимым». Если врач, акушер или фельдшер не являлся по просьбе больного для оказания помощи «без особых законных к тому препятствий», то в 1-й раз он подвергался денежному штрафу до 10 руб., во 2-й раз – до 50 руб., в 3-й – до 100 руб. (последняя сумма зачастую была больше месячной зарплаты штатного медика). Если же врач неоднократно оказывал «неисправность и неуважение к страждущему человеку», то он мог быть отрешен от должности. При этом в законе оговаривалось, что помощь людям бедным и неимущим и проживающим в участке, закрепленном за врачом, «получающим от правительства жалованье», оказывается бесплатно. С посторонних же лиц, не проживающих в участке, могла браться плата. Обязанностью врачей было сообщать местному медицинскому начальству о каждом случае «повально-заразительных и прилипчивых болезней» (то есть эпидемических заболеваний), чтобы можно было принять меры против распространения эпидемии. Врач, не сообщивший об опасном заболевании мог быть подвергнут взысканию. При этом, во время эпидемий главнейшие решения принимались губернаторами.
На пороге нового столетия у врачей появился особый интерес к профессиональным вопросам, которые в последующее пятнадцатилетие получили большое значение. Врач в дореволюционной России стал одной из ключевых фигур российской интеллигенции. В высших медицинских учебных заведениях студентов-медиков воспитывали в традиции, что «врач не ремесленник, а подвижник, носитель в жизни света знания и гуманности». Идея общественного служения помогала врачам, находящимся на общественной службе (в земстве или в муниципальных лечебницах), терпеть тяготы несытой и загруженной работой жизни. Уже студентами большинство медиков «твердо восприняли сознание, что профессия врача состоит не в одном лечении больных, но в самом широком служении обществу и больному – в облегчении и врачевании всех его недугов». Поэтому немало врачей наряду со своей профессиональной должностью вели большую общественную работу, являясь гласными земских органов и городских дум, мировыми судьями. К примеру земским гласным являлся земский врач с многолетним стажем Василий Дмитриевич Имшенецкий, работавший в Черниговской губернии. После окончания Петербургской медико-хирургической академии, он уехал в небольшой город Сосница Черниговской губернии, там 17 лет заведовал больницей на 25 кроватей и участком с длиннейшим радиусом в 40 верст. Потом 5 лет работал сосницким уездным врачом. Сам он писал в автобиографии, что «тяжелые условия и работа земского врача вызвали кровохарканье, затем кашель и эмфизему», и «только общественная деятельность и желание помочь ближнему наполняли мою жизнь». Имшенецкий рассказывал своим однокурсникам, что, «избрав скромную земско-медицинскую и просветительную деятельность, он «старался расширить и улучшить как медицинскую помощь, так и условия службы земского врача». Ему удалось сделать очень много. Он добился того, что вместо 3 врачебных участков в уезде было создано 6, а потом 10. Была построена новая больница, богадельня, отделения для заразных и пересылаемых психических больных. Деятельность Имшенецкого в качестве земского гласного распространилась и на развитие учебных заведений – была «устроена новая школа для девочек, куплена усадьба и устроено второе училище для мальчиков в г.Соснице». Имшенецкий сочинял и публиковал популярные брошюры для народа, например «О заразных болезнях и как уберечься от них» (которая была напечатана двумя изданиями, на русском и на украинском языках). Судьба Имшенецкого не была уникальной, среди земских врачей было много сподвижников, в том числе и среди однокурсников Имшенецкого. Один из них, Евгений Михайлович Овчинников тоже все 25 лет после выпуска работал земским врачом – в Московской губернии. В своей автобиографии он написал: «Вот чем только тяжело быть земским врачом, это – дела всегда так много, что времени не хватает всё сделать». Особое, часто жертвенное, отношение к своей работе сделало образ врача, особенно земского, работавшего в трудных, бесприютных сельских условиях, – символом самоотдачи для современных и последующих поколений образованного русского общества. Один из публицистов писал: «Особые условия генезиса русской интеллигенции, общий дух времени и близкое, самое непосредственное соприкосновение со всеми неприглядными условиями народной жизни – эти три фактора с первого же момента возникновения земства предопределили судьбу и роль русского общественного врача». Врач ощущал себя не только ремесленником определенного цеха, но общественным работником, заинтересованным в улучшении всего строя здравоохранения и одновременно профессионалом, ответственным перед населением.
Такой настрой в профессиональной врачебной среде определял высокую роль медицинских обществ в выработке вопросов профессиональной этики и профессионального статуса.
профессиональной этики и профессионального статуса.
В 1914 г. существовало пять всероссийских обществ врачей – Пироговское общество, Всероссийская лига для борьбы с туберкулезом, Общество российских гинекологов и акушеров, Общество русских хирургов и Русский союз психиатров и невропатологов. Добровольные объединения врачей имелись в 139 российских городах.
К примеру, в Москве действовало 19 обществ. Одним из самых влиятельных являлось Общество борьбы с детской смертностью, основанное в 1908 г. Это общество развернуло активную деятельность медицинской и воспитательной помощи детям преимущественно бедных слоев. Общество имело лечебницу для грудных детей на Сретенке. С 1911 г. устраивались три летних «климатических» санатория для школьников – в Кобулети близ Батуми, в Евпатории и в Майоренгофе Лифляндской губ. (сейчас Юрмала в Латвии). С 1912 г. Обществом были устроены три бесплатных детских консультации в Москве (с выдачей молока), стационарное отделение для грудных детей, летняя детская площадка, а также работала постоянная выставка по вскармливанию и выхаживанию детей грудного возраста. Примечательно, что общество финансировалось из добровольных пожертвований, и капиталы его к 1915 г. составили более 30 тыс. руб.
Общество врачей Новгородской губернии, основанное в 1874 г. располагало родильным приютом и рентгенологическим кабинетом. Петербургской общество русских врачей (старейшее в стране, основанное в 1833 г.), председателем которого был знаменитый русский физиолог академик Иван Петрович Павлов, владело значительными благотворительными капиталами (более 700 тыс. руб.). Благодаря этим средствам содержался санаторий для чахоточных, выплачивались стипендии имени Грубера студентам-медичкам, выдавались премии имени Руднева за научные работы по патологической анатомии и физиологии, а на капиталы имени Боткина и Сутугина шло создание приюта для инвалидов-врачей и их семейств.
Главным организующим центром деятельности профессионального медицинского сообщества в России являлось Общество русских врачей в память Н.И. Пирогова (Пироговское общество) – организация уникальная по широте своих целей и задач. Пироговское общество было основано в 1883 г. с правлением в Москве. Членами его являлись медики-профессионалы, а ежегодный взнос составлял 8 рублей. С 1895 г. это общество издавало собственный «Журнал Общества русских врачей в память Н.И.Пирогова», а с 1909 г. также журнал «Общественный врач» (и целый ряд других медицинских изданий). Пироговское общество стало инициатором всероссийских форумов врачей Российской империи. Съезды собирались каждые два-три года, и с 1885 по 1913 г. их состоялось 13, в том числе шесть в начале ХХ в.: восьмой съезд в Москве в 1902 г., девятый – в Петербурге в 1904 г., десятый «чрезвычайный по борьбе с холерой» в Москве в 1905 г., одиннадцатый в Москве в 1907 г., двенадцатый и тринадцатый – в Петербурге, соответственно в 1911 и 1913 гг. Современники понимали, что всероссийские съезды, организованные Пироговским обществом, представляли «в нашей русской действительности выдающееся общественное явление, имеющее огромное значение в эволюции русской жизни вообще». На съездах реализовывалась «идея научно-практического медицинского общения, идея, которая возникла у передовых врачей, стремившихся преодолеть, как они выражались, "казарменную атмосферу"». Работа Пироговского общества была чрезвычайно интенсивной и направлялась восемью общественными комиссиями, занимавшимися «жгучими вопросами» – 1) школьной гигиеной и распространением гигиенических знаний в народе; 2) излечением малярии; 3) медицинской статистикой; 4) сбором пожертвований для сооружения в Москве Дома имени Н.И. Пирогова (особого научно-просветительного. Медицинско-педагогического Центра); 5) врачебно-продовольственным (то есть, вопросами здорового питания и борьбы с голодом); 6) вопросом об абортах; 7) изучением самоубийств в России; 8) пересмотром российского законодательства о проституции.
В обществах обсуждались как чисто медицинские вопросы (в частности Пироговским обществом была в помощь врачам выработана номенклатура болезней), так и животрепещущие текущие вопросы медицинского законодательства, общественной гигиены и санитарии, борьбы с наиболее опасными эпидемическими заболеваниями (чумой, холерой, оспой, малярией).

Роль благотворительных пожертвований в финансировании здравоохранения. Лидерство Москвы и динамичное развитие провинции

В начале ХХ в. одним из перспективных путей развития здравоохранения стало создание лечебных и научно-медицинских заведений на благотворительные пожертвования. Необычайный всплеск филантропии наблюдался в Москве. Не случайно, в одном из нарядных изданий, посвященных завершению старого девятнадцатого и наступлению нового, двадцатого, века, отмечалось: "Ни в каком другом русском городе, даже в Петербурге, нельзя найти столько благотворительных учреждений, созданных на частные средства, как в Москве. Сотни тысяч ежегодно жертвуются московским купечеством на дела благотворения. Клиники, больницы, богадельни, приюты с каждым годом приумножаются в Москве.... Имена Боевых, Бахрушиных, Морозовых, Алексеевых, Солдатенковых, Хлудовых увековечены в сооружениях, воздвигнутых на их средства...". В 1901-1914 гг. Московской городской думе было передано от жителей города 20 денежных пожертвований (в размере от 15 тыс. руб. до 2,5 млн. руб.), предназначавшихся на медицинские нужды. Примечательно, что три четверти таких пожертвований было внесено по завещанию. Помещая пункт о выделении столь крупных сумм на городские лечебницы в завещания, благотворители здесь всецело полагались на то, что городом их воля будет выполнена. В 1901 г. был построен корпус в Алексеевской психиатрической больнице на 82 тыс. руб., пожертвованные торговцем шелком и владельцем шелкоткацкой фабрики А.С. Капцовым. В 1900 и 1909 г. вступили в строй две очереди глазной больницы на Садовой-Черногрязской улице на деньги в размере 250 тыс. руб. из завещания купчихи В.А.Алексеевой. На пожертвование в 100 тыс. руб. от Агриппины Александровны Абрикосовой в 1906 г. был построен родильный дом на 51 кровать на Миусах. (до постройки родильного дома Абрикосова содержала на свой счет бесплатный родильный приют и гинекологическую лечебницу "Агриппины Александровны Абрикосовой" на 5 кроватей). Вдова городского головы Н.А. Алексеева, умершая в 1903 г. завещала городу почти полтора миллиона рублей "на благотворительные и другие нужды города". В 1914 г. из этих средств был построен корпус в Преображенской больнице и патронаж Алексеевской больницы, где психиатрические больные проходили санаторное лечение за городом, в Воскресенске Московской губ. В 1903 г. город принял 28 тыс. руб. по духовному завещанию И.С. Перлова на устройство больницы для алкоголиков. В 1905 г. открылась «Морозовская» детская больница, построенная на средства, оставленные для этой цели по духовному завещанию (400 тыс. руб.) Викулом Елисеевичем Морозовым. В 1910 г. на расширение этой крупнейшей городской детской больницы, существующей по сей день, поступил 1 млн. руб. от К.В. Третьякова. В 1910 и 1913 гг. на средства (250 тыс. руб.) торговца москательным товаром и воском, владельца химического и воскобойного заводов А.Б. Неокладнова были открыты амбулатория с приемным покоем и хирургическое отделение Яузской больницы. Кожевенный фабрикант В.А. Бахрушин в 1904 г. дал 15 тыс. руб. на пристройку к родильному дому Бахрушинской больницы (а ранее, в 1901 г. – 3.500 руб. на кровать в том же родильном приюте). Пристройка была сооружена в 1907 г. Его сын, Н.В. Бахрушин в 1911 г. пожертвовал 20.000 руб. для постройки светолечебницы и рентгенкабинета в Бахрушинской больнице (в память своих родителей Василия Александровича и Веры Федоровны Бахрушиных). На средства (45 тыс. руб. по духовному завещанию) жены В.А. Бахрушина и матери Н.В. Бахрушина – Веры Федоровны – в 1913 г. была построена амбулатория в Бахрушинской больнице. Там же, в Бахрушинской больнице, в 1908 г. был возведен туберкулезный барак на 20 тыс. руб., поступивших по духовному завещанию С.Н.Карзинкиной. В 1907-1911 гг. в соответствии с завещанием бельгийского подданного, владельца кожевенного (перчаточного) завода в Москве Л.Ж.Ф. Тимистера, пожертвовавшего более 180 тыс. руб. городу Москве, были открыты женская больница, а также амбулатория и контора Старо-Екатерининской больницы. Шелкоторговец А.Е. Залогин, умерший в 1906 г., оставил более 160 тыс. руб. на постройку корпусов в московских больницах. Вдова торговца чаем, вином и мучным товаром К.Н. Зимина пожертвовала Московскому городскому общественному управлению в 1914 г. 20 тыс. руб. в неприкосновенный капитал для оборудования и содержания на проценты бесплатного отделения в Басманной больнице. Один из крупнейших московских миллионеров Л.К. Зубалов за несколько месяцев до смерти в 1914 г. передал городской думе 400 тыс. руб. на оборудование и содержание городского и земского госпиталей. Очень быстро – в течение 1913 г. – был построен туберкулезный санаторий имени Н.Д. Четвериковой в Сокольниках. Жертвовательница А.А. Четверикова, от которой поступило 150 тыс. руб., и члены ее семьи сами контролировали строительство корпусов санатория, ведали всеми вопросами оборудования и подбора врачебного персонала. Уже через несколько месяцев после начала строительства санаторий принял первых больных. Среди пожертвований на муниципальные лечебницы крупнейшие принадлежали А.И. Коншиной, К.Т. Солдатенкову и А.К. Медведниковой.
В рамках Ведомства учреждений императрицы Марии имелось 5 больниц и Воспитательный дом, а также действовали приходские Елисаветинские комитеты (числом 226), устроенные при всех московских церквах, оказывавшие помощь бедным матерям своего прихода. Московский Совет детских приютов ВУИМ ведал 17 детскими приютами для детей разных возрастов и детской лечебницей на Остоженке. При ВУИМ действовали также Попечительство о слепых и медико-фармацевтическое попечительство. Императорское Человеколюбивое общество содержало в Москве 3 лечебницы, 5 народных столовых. Если большинство заведений ВУИМ существовало на деньги московского дворянства, то заведения Императорского Человеколюбивого общества созданы были на пожертвования представителей разных сословий, но главным образом, купцов. Значительную благотворительную деятельность вело Купеческое общество – оно тратило 75% своего общего бюджета на дела благотворения, причем не только на содержание собственных заведений, но и на пособия различным московским благотворительным организациям. В ведении Купеческого общества была Александровская больница для хроников на Щипке (открыта в 1891).
В рамках Духовного ведомства действовала Владычне-Покровская община сестер милосердия, целью который был уход за больными и ранеными в военное и мирное время. Москва, как любой мегаполис, была многонациональным городом. Благотворительные общества и заведения создавались как национальными, так и конфессиональными общинами. Общество германских подданных, Французское общество взаимного вспомоществования и Французское благотворительное общество имели свои благотворительные заведения. Отдельные общества взаимопомощи действовали для московских швейцарцев, итальянцев, сербов, армян, латышей, евреев и австро-венгерских подданных. Работали заведения для католиков (при церкви Св.Людовика на Лубянке и церкви Свв.Петра и Павла в Милютинском пер.) и лютеран (Попечительство о бедных евангелического исповедания при церкви Свв.Петра и Павла в Космодамианском переулке близ Маросейки – организовало, помимо богадельни и детского приюта, больницу с амбулаторией. Кроме перечисленных крупных ведомств, в Москве существовало множество других благотворительных организаций, чей размах деятельности и финансовое обеспечение были скромнее. Среди них – общины сестер милосердия, общества (например, "Московский муравейник" и "Охрана материнства") и комитеты (например, "Христианская помощь" и благотворительно-тюремный). Опыт и практика всех этих институтов обеспечили Москве лидирующую роль в развитии форм и методов благотворительности.
По примеру Москвы крупные денежные суммы и недвижимость передавались состоятельными людьми на развитие здравоохранения и в других городах. Приведем ниже наиболее яркие и характерные примеры.
В 1911 г. в Петербурге открылась «Еленинская» больница для бедных женщин, страдающих злокачественными опухолями. Она была создана на средства А.Г. и Е.И.Елисеевых – владельцев сети гастрономов. Сначала в ней было 25 кроватей, через год число их увеличилось до 50, также с 1912 г. начала работать и амбулатория при больнице. Крупные, оборудованные по последнему слову медицины больницы возникали не только в столицах, но и в провинции. В 1898 году в Самаре была открыта городская Шихобаловская больница.
Про самарского миллионера А.Н. Шихобалова (1827-1908) писали, что «быть полезным для других Антон Николаевич считал своим долгом и при желании что-либо пожертвовать он обыкновенно говорил со смирением: "Ничего, надо дать: это придет обратно"». Шихобалов, как и многие русские люди, придерживающиеся старинных православных традиций, терпеть не мог показной стороны благотворительности и все свои дела и с церковью и с людьми, нуждающимися в его помощи, совершал потихоньку, как писал его биограф, «без шуму, справедливо рассуждая, что для Бога показная благотворительность неугодна». Ныне забытая фигура Шихобалова весьма интересна. Шихобалов, наряду с бурными занятиями торговлей и промышленностью, одновременно был крупным банковским деятелем Поволжья. Он являлся членом учетного комитета Самарского отделения Государственного банка, в течение 35 лет состоял членом учетного комитета Волжско-Камского банка.
Шихобаловская больница была оборудована новейшими медицинскими аппаратами – здесь были рентгеновский кабинет, кабинеты водолечения и электролечения (говоря современным языком, физиотерапии). Постройка больницы обошлась в более, чем 200 тыс. руб. При больнице была собственная электростанция, а ведь в начале XX в. электричество было редкостью и очень медленно входило в быт русских городов. Попечительницами больницы стали дочери Шихобалова Мария и Екатерина. После смерти Шихобалова, в 1909 году в садике перед зданием больницы был открыт небольшого размера, скромный памятник-бюст Антону Николаевичу. Так городская дума Самары проявила уважение к благотворителю, который к тому же был многолетним гласным думы.
В крупнейшем российском текстильном центре Иваново-Вознесенске прославились как филантропы фабриканты из династий Бурылиных и Гарелиных. Принимавшие активное участие в работе городской думы, они много жертвовали на муниципальные больницы, приюты, богадельни, учебные заведения. В частности, на деньги миллионера Николая Геннадьевича Бурылина была построена городская больница имени Куваевых в Иваново-Вознесенске. На средства Марии Александровны Гарелиной был устроен родильный дом на 26 коек.
Крупнейшими сибирскими благотворителями являлись купцы Кухтерины, владевшие торговым домом «Евграф Кухтерин и сыновья» (транспортные услуги), а также рядом промышленных предприятий, в том числе одной из крупнейших в России спичечных фабрик и несколькими винокуренными заводами. Кухтериным принадлежала значительная недвижимость (дома и лавки) в Иркутске, Тюмени, Томске, Мариинске. На средства семья Кухтериных (115 тыс. руб.) существовал Томский городской ночлежный дом с дешевой столовой, где каждый ночлежник за плату 5 копеек мог вечером поужинать, а утром получить чай с хлебом. Ежедневно в ночлежном доме пользовалось приютом более ста человек. Благотворительная деятельность Кухтериных была разнообразна – в память о родоначальнике династии Евграфе Кухтерине его детьми была выстроена каменная церковь на родине отца в деревне Щукино, сделано несколько крупных пожертвований, в том числе, кроме уже упомянутого ночлежного дом, – 60 тыс. руб. на детский сиротский приют в Томске, 6 тыс. руб. на стипендию в Томском университете.
Особенно крупным благотворителем стал коммерции советник Алексей Евграфович Кухтерин (1861-1911), который помимо ведения дел по семейной банкирской конторе, также состоял членом учетных комитетов всех томских отделений центральных коммерческих банков. Это был очень богатый человек, активно проявивший себя не только на общественном, но также на политическом поприще. В 1892 г. он осуществил финансирование экспедиции профессора Томского университета С.И. Залесского по обследованию целебных свойств сибирских озер. Несколько лет спустя он пожертвовал трехэтажный каменный дом в Томске для устройства родильного дома. Жертвовал он также приюту для детей переселенцев, Православному Палестинскому обществу, Обществу Красного Креста. При активном участии А.Е. Кухтерина в Томске было открыто коммерческое училище, председателем попечительного совета которого он стал. Давал Кухтерин деньги для сибирских высших женских курсов. Примечательным штрихом к портрету А.Е. Кухтерина было то, что он являлся гласным Томской городской думы и председателем томского отделения партии октябристов, финансировал томскую октябристскую газету «Время».
В Воронеже под эгидой Воронежской Николаевской общины сестер милосердия был создан в специально купленной усадьбе приют для хронических больных имени благотворительницы М.С. Ягуповой (пожертвовавшей на эти цели около 50 тыс. руб.). О том, какое значение придавалось деятельности помощи больным в глазах общества, говорит тот факт, что попечительницей приюта являлась супруга воронежского губернатора Н.Ф. Голикова.
В Нижнем Новгороде на средства благотворительницы, купчихи Л.А. Рукавишниковой (оставившей по духовному завещанию более 100 тыс. руб.) была создана в муниципальном ведении детская больница имени Любови Александровны Рукавишниковой на 22 кровати, в том числе, 12 бесплатных.
В Уфе имелось специализированное лечебное заведение – приют-лечебница для алкоголиков. Она была открыта в 1910 г. на 35 кроватей (30 мужских и 5 женских). Существовало также платное отделение для «зажиточных алкоголиков» на 6 кроватей – в виде трех комнат с домашней обстановкой. При лечебнице в 1913 г. под руководством доктора медицины И.И. Рождественского началось строительство работного дома и дневного «приюта-школы» для беспризорных уличных детей «в громадном большинстве своем кандидатов в алкоголики». Устройство больницы и способы лечения от алкоголизма, применяемые уфимскими докторами, получили европейскую известность – на выставке в Турине (Италия) в 1913 г. приют-лечебница был награжден золотой медалью.
В сфере честной благотворительности заслуживают внимания и крупнейшие коллективные акции в поддержку медицины и здравоохранения. Важнейшей из этих акций стала передача в распоряжение царской семьи (в ознаменование трехсотлетия Дома Романовых) крупной суммы в размере 1 млн. 10 тыс. руб., собранной петербургскими и московскими коммерческими банками в 1913 г. Вся эта сумма поступила на нужды учрежденного по Высочайшему указу от 31 мая 1913 г. Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества, принятого под покровительство императрицы Александры Федоровны. Этим указом отмечалось, что ”наблюдаемая в Империи высокая смертность и болезненность детей, особенно в младенческом возрасте, наносит неисчислимый вред государству, уменьшая население количественно и ослабляя его физические качества. ... Слабое развитие здравых понятий и правильных навыков в деле ухода за младенцами и их питания, отсутствия необходимой помощи матерям и рождаемым, суть, по свидетельству опыта, главные причины ежегодной гибели многих младенцев”. Общественным силам было предложено участвовать в деятельности попечительства, и в частности, в создании в Петербурге специального научно–лечебного института для приема матерей и младенцев.
Таким образом, благодаря частной и общественной благотворительности стала возможной медицинская помощь беднейшим, или как говорили в то время «недостаточным» слоям населения, а также развитие некоторых отраслей научно-практической медицины.

* * *
Картина развития системы здравоохранения в России была сложной.
С одной стороны, стремительными темпами росла численность медицинского персонала – число врачей к 1914 г. превысило 30 тыс. чел. Благодаря научной и просветительской деятельности русских врачей, в общественном сознании постепенно вызревали идеи о необходимости оздоровления всего санитарно-гигиенического строя жизни, особенно беднейших слоев населения.
С другой стороны, форсированная индустриализация, сопровождавшаяся урбанизацией, стронула с места огромные массы людей, плохо приспосабливавшихся к городским условиям жизни, страдавших от ужасных бытовых условий и полуголодного существования. Эта среда становилась очагом распространения разного рода эпидемических инфекционных заболеваний и причиной высочайшей в Европе смертности, особенно детской.
Однако, с профессиональных и гражданских позиций российского медицинского сообщества ситуация не была пессимистичной. Отношение к ней можно было бы выразить словами одного из врачей-делегатов Пироговского съезда по борьбе с холерой: «Борьба с острозаразными заболеваниями ... при настоящем уровне культуры у нас на Руси, по существу должна считаться борьбой с невежеством и некультурностью населения, с одной стороны, и с низким уровнем материального его обеспечения – с другой. Бороться же с невежеством, некультурностью и бедностью ... населения можно лишь при условии широкой свободы и инициативы гражданской деятельности образованных классов общества».

Ульянова Г.Н. Здравоохранение и медицина // Россия в начале ХХ века.

0

2

Зубоврачевание в конце XIX – начале XX века

В конце XIX века, в годы правления Александра III, сферу зубоврачевания затронули серьезные изменения. В 1886 г. в Санкт-Петербурге была открыта первая зубоврачебная мастерская И.И. Хрущева (1850–1914), в которой ремонтировались бормашины, закупаемые в Америке, Германии и Англии. Это свидетельствует о том, что в это время нормой стало использование в зубоврачебных кабинетах самого современного на то время оборудования. Более чем вероятно появление бормашины и в императорских резиденциях. Поскольку при Александре III были введены процентные нормы для евреев при приеме в высшие учебные заведения, это усилило приток евреев в зубоврачевание, где никаких конфессиональных ограничений не имелось. По официальным данным на 1887 г., число евреев среди дантистов составляло 20,9 %. Особо отметим, что обладание профессией зубного врача, дантиста и зубного техника позволяло евреям селиться вне черты оседлости, поэтому большая часть дантистов-евреев сосредотачивалась в столицах – Москве и Петербурге и в населенных пунктах черты оседлости. Явный дефицит зубных врачей, дантистов и зубных техников делал их профессию весьма востребованной и выгодной в материальном отношении. Знаменитый советский шахматист М.М. Ботвинник вспоминал, что его отец Моисей Ботвинник получил профессию зубного техника, обучаясь в Берлине и Петербурге: «Отец был очень хороший техник, дела его пошли на лад и мы переехали на Невский проспект, где жили во дворе дома № 88. Там была большая солнечная квартира из семи комнат на четвертом этаже, лифт, внизу стоял швейцар. Была кухарка, горничная, у меня с братом одно время даже была бонна». Более того, мать великого шахматиста Серафима Самойловна тоже занималась зубоврачеванием, работая зубным врачом в медпункте Обуховского завода. Собственно, когда она заказывала протезы зубному технику Моисею Ботвиннику, они и познакомились.
В начале 1890-х гг., в последние годы правления Александра III, в системе подготовки зубных врачей произошли важнейшие изменения. Дело в том, что вплоть до 1891 г. именование специалистов, занимавшихся зубоврачеванием, было разным. Если говорить об Императорском дворе, то с 1801 по 1843 г. их именовали зубными врачами (докторами). После создания Придворной медицинской части Министерства Императорского двора в 1843 г. и до 1891 г. – дантистами (дентистами). В 1891 г. на законодательном уровне ввели два звания – зубного врача и дантиста. Кроме этого, зубоврачеванием занималось и крайне ограниченное число выпускников медицинских факультетов – лекарей-одонтологов. Теперь о деталях…
В 80-х годах XIX в. при Медицинском совете МВД сформировали особую Комиссию по преобразованию зубоврачебного обучения. В состав Комиссии входили известные и уважаемые медики: проф. Козлов, Обермиллер, Укке, Бубнов, Баталин. Кроме этого, в деятельности комиссии приняли участие доктора Лимберг и Дагаев, занимавшиеся зубоврачеванием, а также дантисты Синицын, Вульфсон, Вульф, Важинский. Заседание Медицинского совета, где были заслушаны выводы комиссии, состоялось в августе 1885 г. Главная проблема состояла в низком уровне образования дантистов, и задачей комиссии было выявление причин этого, а также поиск путей выхода из сложившейся ситуации. Причины были достаточно очевидны, и в констатации их у участников комиссии разногласий не было. Они сводились, во-первых, к отсутствию четких, единых требований к образовательному цензу обучающихся зубоврачеванию; во-вторых, к отсутствию единой системы специальной подготовки дантистов; в-третьих, к отсутствию эффективной системы контроля за деятельностью практикующих дантистов. Все это порождало недоверие потенциальных клиентов, «отчего лучшая и наибольшая доля зубной техники остается исключительно в руках иностранных зубных врачей». Безусловно, такая ситуация требовала кардинальных изменений. Мнения высказывались самые различные, если их обобщить, то они сводились к следующим предложениям:
– во-первых, от желающих получить стоматологическое образование предлагалось требовать свидетельство об окончании курса какого-либо среднего учебного заведения (всех ведомств и наименований);
– во-вторых, планировалось обучать будущих дантистов при медицинских факультетах университетов, либо в особых зубоврачебных институтах или школах;
– в-третьих, больше всего разногласий вызвало обсуждение единой программы преподавания в таких школах. Среди сугубо специальных предметов назывались – анатомия, физиология, патология и терапия полости рта и близлежащих частей, патология и хирургия зубов, теория техники и теория пломбирования;
– в-четвертых, высказывалось мнение о необходимости ликвидации звания дантиста или зубного врача и предоставлении права заниматься зубоврачеванием исключительно лицам, имевшим диплом лекаря, т. е. выпускникам медицинских факультетов университетов или Военномедицинской академии. Поэтому предлагалось подготовку зубоврачебных кадров сосредоточить при этих учебных заведениях. По тем временам это было утопией, и за это предложение высказались только два члена Медицинского совета из тринадцати. Остальные посчитали необходимым сохранить status quo, но с некоторыми изменениями.
http://fanread.net/img/g/?src=10770167&i=268&ext=jpg
Богато обитое материей и декорированное немецкое стоматологическое кресло, могло быть поднято или опущено с помощью ножной педали. 1890 г.

По итогам обсуждения Медицинский совет единогласно признал необходимым поднять уровень образования кадров, занимающихся изучением дентиатрии. Были сформулированы и конкретные требования: общеобразовательный ценз установить на уровне шести классов классической или реальной гимназии, ходатайствовать перед Министерством народного просвещения об открытии при медицинских факультетах университетов кафедр по одонтологии, лабораторий при них и амбулаторий. Наряду с этим Медицинский совет заявил, что «не встречает препятствий допустить и частных лиц к учреждению зубоврачебных школ (в университетских городах)», экзамены должны проходить или при медицинских факультетах университетов, или при Военно-медицинской академии. В конце 1880-х гг. Медицинский совет МВД начинает подготовку к широкомасштабному реформированию системы зубоврачебного образования в России. Перелом произошел в 1891 г., когда была принята целая серия законодательных актов, связанных с зубоврачебным образованием. В мае 1891 г. на рассмотрение Государственного совета по представлению МВД был вынесен законопроект «О преобразовании обучения зубоврачебному искусству», принципиально менявший порядок получения стоматологических званий в России. Законодательно устанавливались два учено-практических медицинских звания – «дантист» и «зубной врач». Впервые в российской стоматологии вводилась двухзвенная градация учено-практических зубоврачебных званий.
http://fanread.net/img/g/?src=10770167&i=272&ext=jpg
Кабинет зубного врача

Регламентировался порядок их приобретения. Звание дантиста приобреталось прежним частным порядком в кабинетах практикующих зубных врачей с последующей сдачей экзамена на одном из медицинских факультетов университетов или в Военно-медицинской академии. При этом устанавливались некоторые профессиональные ограничения. Например, дантисты не могли заниматься лечением болезней полости рта. Уже тогда имелось в виду, что рано или поздно такой порядок подготовки зубоврачебных кадров будет ликвидирован, что и произошло в 1903 г. Звание зубного врача присваивалось лицам, успешно окончившим курс зубоврачебной школы и сдавшим экзамены в испытательной комиссии при университете или Военно-медицинской академии. Подтверждалось, что женщины также могут получать звание дантиста или зубного врача на общих основаниях. Зубные врачи, находящиеся на государственной службе, получали право на чин X класса. Зубоврачебные школы учреждались и содержались частными лицами. Но при этом они находились под контролем медицинских структур Министерства внутренних дел. Принципиально важным было положение о том, что преподавателями в этих школах могли быть только лица, имеющие ученые степени. Был установлен минимальный образовательный ценз, необходимый при поступлении в зубоврачебную школу – шесть классов среднего общеобразовательного учебного заведения. Был установлен срок обучения в 2,5 года (5 семестров). Составлена базовая программа преподавания, которая включала в себя изучение более 20 предметов.
Дантисты и зубные врачи не имели общемедицинского образования и врачами в широком смысле не являлись. Если выпускники медицинских факультетов и ВМА получали стандартный лекарский знак, то дантисты и зубные врачи до 1917 г. так и не получили своего нагрудного знака. Выпускники медицинских факультетов (лекари), специализировавшиеся на зубоврачевании, назывались врачами-одонтологами.
Принятие этого закона вывело подготовку зубоврачебных кадров на качественно новый уровень. Если раньше процесс стоматологического образования полностью находился в руках практикующих дантистов, то после принятия закона 7 мая 1891 г. оно сосредотачивалось в частных зубоврачебных школах, образовательный процесс в которых жестко регламентировался МВД. Для юридического обеспечения деятельности зубоврачебных школ 28 мая 1891 г. и 24 мая 1893 г. утвердили «Нормальный устав зубоврачебных школ».
В числе прочих в 1892 г. частную зубоврачебную школу в Москве открыл И.М. Коварский. Школа пользовалась популярностью, и медицинский факультет Московского университета оказывал ей посильную помощь. Студенты школы имели возможность посещать анатомический театр медицинского факультета и проводить там практические занятия по экстракции зубов. Эта школа проработала 27 лет до 1 октября 1918 г. За эти годы в школе подготовили порядка 2500 зубных врачей. В 1894 г. состоялся первый выпуск в Варшавской зубоврачебной школе. После экзамена в Медицинской академии получили звание зубного врача 42 женщины и 39 мужчин. Согласно «Отчету о деятельности зубоврачебной школы врача Т.А. Тычинского в г. Одессе за 1893/94 уч. год», на первом курсе обучалось 24 человека (12 женщин и 12 мужчин); на втором курсе – 35 (25 женщин и 10 мужчин) и на третьем курсе – 23 (14 женщин и 9 мужчин).
Это очень характерное соотношение зубных врачей по половому признаку. В это время женщины активно пошли в стоматологию, которая гарантировала вполне устойчивое материальное положение. При этом тогда женщины могли получить высшее медицинское образование только в европейских университетах. По данным справочника «Весь Петербург» на 1894 год, упомянуто только 4 практикующих зубных врача, среди них нет ни одной женщины. В 1901 г. в столице практиковало уже 120 зубных врачей, из них четверть, т. е. 32 человека, составляли женщины. Из 55 человек дантистов практиковало 14 женщин. В Казани в 1899 г. из 9 практикующих зубных врачей 5 – женщины. В Одессе в 1913 г. из 196 практикующих врачей женщин только 12. Напомним, что на медицинские факультеты университетов женщин не принимали вплоть до 1917 г. (за исключением периода революционного брожения в 1905–1907 гг.). Можно утверждать, что в тех отраслях медицины, в которых отношения регулировались только спросом и предложением, где подготовка специалистов велась в частных структурах, половой признак отходил на второй план и действовали уже законы конкуренции, определявшие численность специалистов. Одной из самых известных женщин – зубных врачей на рубеже XIX – начала XX в. была Е. Вонгл-Свидерская.
В 1896 г. для зубоврачебных школ был издан многотомный учебник И.И. Хрущева «Полный зубоврачебный курс». В нем с глубоким знанием теории и практики были изложены все разделы стоматологии. Специальных учебных заведений для подготовки зубных техников тогда не было. Их продолжали причислять к ювелирному цеху. Упомянув И.И. Хрущева, необходимо сказать несколько слов и об этом известном петербургском дантисте. В 1874 г. И.И. Хрущев сдал на медицинском факультете Императорского Московского университета экзамены на звание зубного врача. Переехав в Петербург, Хрущев практиковал при Императорском Женском патриотическом обществе и Ксенинском институте. В 1885 г. он основал в Петербурге мастерскую, где не только ремонтировалась импортная зубоврачебная техника и инструменты, но и изготавливались их отечественные аналоги, стоившие в 2–3 раза дешевле импортных. Как решались вопросы с правообладателями патентов, мы можем только предполагать.
Насущные проблемы зубоврачевания обсуждались на Первом съезде русских дантистов, проведение которого было высочайше разрешено в 1894 г. в Нижнем Новгороде. Видимо, проблемы решались трудно, и в 1899 г. в Петербурге состоялся Второй Всероссийский съезд дантистов, зубных врачей и врачей, специально занимающихся зубоврачеванием. Заметным событием на этом съезде стали доклады «Об организации правильной зубоврачебной помощи населению путем устройства зубных амбулаторий при городских и земских больницах с бесплатным приемом для бедных» (дантист Роговин), «К вопросу об организации правильной зубоврачебной помощи железнодорожному населению, служащим и их семьям» (дантист Трофимов). Одним из ближайших результатов съездов стало то, что с 1900 г. выпуск дантистов путем ученичества был запрещен. Всего до 1917 г. состоялось шесть Всероссийских одонтологических съездов и пять делегатских съездов.
Для открытия частной зубоврачебной школы необходимо было пройти несколько бюрократических инстанций. Например, в октябре 1900 г. в Медицинский департамент МВД поступили прошения доктора медицины Лимберга, лекаря Звержховского и зубных врачей Вонгл-Свидерских, Глокова, Тотвена о разрешении им учредить в Санкт-Петербурге частный Зубоврачебный институт. Отметим, что это были авторитетнейшие специалисты в области зубоврачевания. Тем не менее их ходатайство долго кочевало по бюрократическим инстанциям, и только в декабре 1901 г. этот вопрос рассмотрели на заседании Ученого комитета Министерства народного просвещения. В основу решения Комитета по этому делу легло заключение директора Императорского клинического института вел. кн. Елены Павловны, где имелось зубоврачебное отделение. Комитет признал, что рассмотренный проект Устава мог бы быть утвержден, если его авторы изменят название проектируемого учебного заведения, т. к. намерение присвоить «проектируемому к открытию зубоврачебного заведению название „Институт“ имеет характер рекламы». Кроме этого, «несмотря на существование в г. С.-Петербурге Еленинского Клинического Института, в котором врачи, желающие усовершенствоваться в зубоврачебном искусстве, найдут все необходимое, – открытие нового зубоврачебного заведения все-таки принесет известную пользу, тем более что оно не требует никакой субсидии со стороны правительства». Столичное Врачебное присутствие также не возражало против открытия, но требовало изменить название на «Повторительные зубоврачебные курсы». В результате попечитель Санкт-Петербургского учебного округа посчитал возможным разрешить открытие «Зубоврачебной школы» с курсом по одонтологии и основным наукам. В 1902 г. в Петербурге открылась зубоврачебная школа И.А. Пашутина (доктор медицины, консультант при Императорском клиническом институте вел. кн. Елены Павловны). На третий год работы в школе обучалось 100 слушателей, а пациентов через амбулаторию школы проходило до 7000 чел. ежегодно.
К 1898 г. в России действовало девять зубоврачебных школ. К 1916 г. их было – 24. Тем не менее, несмотря на расширение подготовки зубоврачебных кадров, обеспеченность населения страны зубоврачебной помощью оставалась низкой. Так, в 1902 г. при общей численности населения России 140 млн человек, в стране был 221 специалист по зубоврачеванию, т. е. один врач приходился на 60 тыс. чел.
Сохранение практики подготовки дантистов в частных зубоврачебных кабинетах периодически приводило к громким скандалам. Так, в начале 1902 г. МВД издало циркуляр «О контроле над обучением лиц, ищущих звания дантиста», в котором говорилось: «Дантисты и врачи, занимающиеся обучением, принимают к себе учеников в таком количестве, которое совершенно несоразмерно с какой бы то ни было возможностью фактического занятия обучением». На Втором одонтологическом съезде его участники обсудили вопрос о сворачивании практики подготовки дантистов. В результате участники съезда, не дожидаясь официального решения властей, единогласно высказались за прекращение подобной практики. Председатель съезда А.К. Лимберг заметил по этому поводу: «Вотум о прекращении приписки учеников к кабинетам будет занесен на страницы истории русского зубоврачебного дела как пример, когда целая корпорация во имя пользы науки и общественного блага сочла своим долгом единодушно поступиться дарованными ей законом правами!».В результате принятого решения подготовка дантистов в частных кабинетах начинает постепенно сворачиваться.
В 1909–1910 гг. число зубных врачей превысило численность дантистов. Значительную роль в этом процессе сыграл закон «О предоставлении некоторым дантистам, независимо от их образовательного ценза, права получить звание зубного врача, по надлежащим испытаниям», принятый в мае 1903 г. По этому закону всем дантистам предоставлялось право в трехлетний срок получить звание зубного врача, «хотя бы сии лица, по образованию своему, не удовлетворяли установленным для сего в законе требованиям». Для получения звания зубного врача от дантистов требовалось сдать экзамены при одной из зубоврачебных школ по всем предметам, входящим в состав учебного курса этих школ. Затем необходимо было пройти «проверочные испытания» при одном из университетов или Военно-медицинской академии. Во Врачебном уставе (ст. 607) 1905 г. звание дантиста уже не упоминалось, но в практической деятельности оно сохранялось. По действующим тогда законоположениям дантисты не имели права прописывать лекарства.
По мере развития одонтологии расширяется круг школ, готовящих зубных врачей. Все эти школы были частными, как правило, «для лиц обоего пола», и обучение в них было дорогостоящим. Например, стоимость одного семестра в зубоврачебной школе Е.С. Вонгл-Свидерской составляла в 1900 г. 120 руб. Для сравнения, стоимость одного семестра в Санкт-Петербургском Женском медицинском институте в том же году, составляла 50 руб.
В этой ситуации число зубоврачебных школ продолжало увеличиваться. Согласно законодательным нормам, эти школы могли открываться только в университетских городах, но впоследствии их разрешили открыть в Екатеринославле, Риге, Лодзи, Вильне и Минске.
Медицинская общественность также оказывала влияние на развитие законодательной базы, связанной с зубоврачебной деятельностью. Так, в 1911 г. на XI Пироговском съезде врачей вопросы, связанные с подготовкой зубных врачей, рассматривались специально. Констатировалось, что зубоврачебное образование на медицинских факультетах университетов «идеал… отдаленного будущего», что врачебная одонтология преподается только в Военно-медицинской академии и Санкт-Петербургском Женском медицинском институте, а при других медицинских факультетах «отсутствует совершенно». Поэтому предлагалось либо ускорить создание кафедр одонтологии при медицинских факультетах университетов, либо создавать зубоврачебные институты на правах высших учебных заведений.
В Петербурге первую доцентуру по одонтологии открыли в 1892 г. в Военно-медицинской академии. Военное министерство было крайне заинтересовано в развитии этой дисциплины. Связано это было с особенностями национальной политики в Российской империи, поскольку значительная часть дантистов были иудеями и на государственную службу не привлекались. В результате Главное военно-санитарное управление (ГВСУ) было крайне заинтересовано в том, чтобы лекари, оканчивающие Императорскую Военно-медицинскую академию (ИВМА), имели зубоврачебную подготовку. Поэтому Конференцией ИВМА 28 сентября 1892 г. учреждается доцентура по зубным болезням. Это была первая попытка организовать преподавание зубных болезней военным врачам и тем самым ликвидировать огромную потребность армии и флота в зубоврачебной помощи.
Первым в должности приват-доцента по зубным болезням 12 ноября 1892 г. утвержден занимавшийся частной практикой морской врач, доктор медицины П.Ф. Федоров. Он же принимал проходившие в стенах ИВМА экзамены на звание дантиста или зубного врача.
Петербургские дантисты и зубные врачи откликнулись на новации Военного министерства. Тогда же в 1892 г. П.Ф. Федоров докладывал начальнику Академии, что дантист С.Ф. Лимбек передал ему 400 руб. для приобретения необходимых предметов для зубоврачебного кабинета академии. Дантист И.И. Хрущев также просил принять в дар академии металлическое зубоврачебное кресло «с педалью», зубоврачебное кресло «с зубчатыми колесами», деревянное механическое кресло, рефлектор с лампой и бормашину системы «Parson», всего на сумму 715 руб. В 1914 г. в связи с началом Первой мировой войны П.Ф. Федорова призвали на флот, и преподавание зубных болезней в стенах ИВМА прекратилось.
В 1892 г. в Санкт-Петербурге организовал кафедру одонтологии на Высших женских курсах А.К. Лимберг (1856–1906 гг.). Он также одновременно читал самостоятельный курс лекций по одонтологии в Клиническом институте усовершенствования врачей.  Это было время становления, поэтому материальная база формирующихся одонтологических кафедр была более чем скромной. Жена А.К. Лимберга оценивала потенциал одонтологической кафедры при Клиническом институте вел. кн. Елены Павловны следующим образом: «Что могла сделать почетная кафедра без штатов, без средств, без инвентаря, почти без помещения? На нее поступили кое-какие пожертвования, и она держалась главным образом самопожертвованием самого профессора (и работал даром, и инструменты нес свои, и т. д.) и готовностью зубных врачей прийти ему на помощь только для того, чтобы работать под его руководством».
Несколько позже в негосударственном учебном заведении – Женском медицинском институте – была открыта еще одна одонтологическая кафедра. Особым постановлением Министерства народного просвещения от 4 декабря 1898 года было разрешено создать при Женском медицинском институте зубоврачебное отделение. В результате «Кафедру физических методов лечения и учения о болезнях зубов и полости рта» открыли в 1899 г. Возможность создания такой кафедры появилась в связи с тем, что вуз был негосударственным и не подпадал под действие университетского устава 1885 г., который не предполагал создания подобных кафедр. Возглавил кафедру доктор медицины Александр Карлович Лимберг, которого пригласили в Женский медицинский институт «преподавателем из платы по найму» (сегодня это называется «преподаватель с почасовой оплатой»). После ухода А.К. Лимберга некоторое время кафедру возглавлял С.Я. Чистович, а затем ее принял Ф.А. Звержховский. Своего ученика Франца Александровича Звержховского, А.К. Лимберг сразу же привлек к работе в Женском медицинском институте, предполагая использовать его знания и навыки для ведения практических занятий. Именно Ф.А. Звержховский возглавлял кафедру вплоть до ее официального закрытия в 1905 г.
К сожалению, созданную в 1899 г. кафедру физических методов лечения и учения о болезнях зубов и полости рта ликвидировали в 1905 г., преобразовав ее в доцентский курс при кафедре госпитальной хирургии Женского медицинского института. Причина таких изменений заключалась в том, что в 1904 г. Женский медицинский институт стал государственным учебным заведением, и его структуру «подогнали» под существующий университетский «стандарт». На это время ни в одном из медицинских факультетов российских университетов подобной кафедры не существовало. Поэтому в штатном перечне кафедр института за 1906 г. кафедра физических методов лечения и учения о болезнях зубов и полости рта уже не упоминается. Тем не менее в 1906 г. Женский медицинский институт получил право принимать экзамены на звание зубного врача у лиц, окончивших зубоврачебные школы. Добавим, что зубной врач Ф.А. Звержховский не единожды поднимал вопрос о необходимости воссоздания кафедры одонтологии, но Совет института постоянно отклонял эти просьбы. Во время Первой мировой войны Ф.А. Звержховский был назначен инспектором челюстных лазаретов.
Возвращаясь к судьбе одонтологических кафедр при университетах, упомянем о том, что летом 1905 г. состоялось высочайшее решение об открытии одонтологической кафедры при медицинском факультете Александровского университета в Великом княжестве Финляндском. Дело в том, что Финляндия, вошедшая в состав Российской империи в 1809 г., развивалась как некий самостоятельный анклав. Поэтому Александровский университет в Гельсинфорсе (ныне Хельсинки) не подчинялся Министерству народного просвещения, а существовал и развивался в рамках традиционных европейских образовательных традиций, совершенно не пересекаясь с системой российского университетского образования.
В результате в июне 1905 г. на медицинском факультете Александровского университета началось преподавание зубоврачебного искусства, для чего вводились две штатные должности: «Одна по зубоврачебному искусству и другая по учению о протезах и искусственных зубах». Преподавание «зубоврачебного искусства» велось на базе «хирургической поликлиники в городе Гельсинфорсе и состоящей под надзором профессора клинической хирургии поликлиники зубных болезней». Кроме этого, при медицинском факультете имелась «техническая зубная лаборатория». Алгоритм прохождения «полного курса зубоврачебного искусства» предполагал:
– во-первых, «предварительный медицинский экзамен, или же экзамен на степень кандидата философии, требуемый для получения ученой степени по медицинскому факультету»;
– во-вторых, «публичный экзамен на степень кандидата зубоврачебного искусства, обнимающий устное испытание по анатомии, физиологии и учению о лекарства; предварительно допущенные к этому экзамену лица, держащие его, должны пройти предварительно курс бактериологии»;
– в-третьих, учащиеся должны были пройти «практические занятия в зубоврачебной клинике; односеместровый курс на моделях по предохранению зубов от порчи и двенадцатимесячные занятия в клиниках по оперативному и предохранительному врачеванию больных зубов или полости рта; односеместровый же курс на моделях в технической зубоврачебной лаборатории университета по учению о протезах и искусственных зубах и годичные клинические занятия по протезному зубоврачеванию пациентов; практические занятия при хирургической клинике в течение двух месяцев и при сифилитической клинике в течение одного месяца, а также курс общей хирургии, в объеме, необходимом для будущих зубных врачей»;
– в-четвертых, «экзамен на звание Зубного Врача, производится профессором клинической хирургии и преподавателями зубоврачебных наук».
Когда в России появилась первая работоспособная Государственная дума (III Государственная дума, 1907–1912 гг.), то на ее сессии несколько раз выносились проекты «зубоврачебных законов». Например, в марте 1912 г. на обсуждение III Государственной думы был вынесен законопроект «Об утверждении нового положения о зубоврачебных школах и о передаче сих школ в ведомство Министерства народного просвещения». Впоследствии в ходе заседаний IV Государственной думы (1912–1917 гг.) рассматривался уже законопроект «О реорганизации зубоврачебного образования в России». Однако до 1917 г. эти законопроекты так и не были приняты.
Развитию зубоврачевания в России в немалой степени способствовала деятельность научно-практических зубоврачебных обществ. «Первое общество дантистов в России» возникает в Петербурге в 1883 г. (основатель – Ф.И. Важинский). Это общество объединяло дантистов старой формации, получивших свои знания в частных зубоврачебных кабинетах. В том же 1883 г. возникает «Санкт-Петербургское общество дантистов и врачей, занимающихся зубоврачеванием» (основатель – А.К. Лимберг). Его костяк составил зубные врачи, окончившие зубоврачебные школы. Впоследствии образованное общество поменяло название и стало именоваться «Санкт-Петербургским зубоврачебным обществом». Отметим, что в 1884 г. А.К. Лимберг выступил в стенах «своего» общества с докладом «О необходимости обязательного высшего образования зубных врачей в России». С 1885 г. начинается издание первого научного зубоврачебного журнала «Зубоврачебный вестник». Основателем журнала стал русский дантист А.П. Синицын. Возможность обмена мыслями, опытом работы на страницах журнала имела огромное значение для развития отечественного зубоврачевания. Первое «Московское одонтологическое общество» было образовано в 1891 г. Научные зубоврачебные общества создавались в Киеве, Одессе, Тифлисе и других городах России. В 1899 г. было создано «Российское одонтологическое общество». В последней четверти XIX в. начали издаваться периодические издания по зубоврачеванию: газета «Зубоврачебный вестник» (издатель А.П. Синицын, с 1885 по 1917 г.); издавались журналы «Одонтологическое обозрение» (1899–1915 гг.) и «Зубоврачебное дело» (с 1906 г.).
В начале 1900-х гг. при Женском медицинском институте начали проводиться конкурсы научных работ. Инициатором их организации стало Санкт-Петербургское зубоврачебное общество, располагавшееся на Исаакиевской площади. 22 октября 1903 г. на заседании общества было принято постановление, в котором говорилось, что, «сочувствуя учреждению при Женском медицинском институте кафедры болезней зубов и полости рта», оно решило передать в пользу учебного заведения «препараты и коллекцию, составляющие музей общества, и передать учрежденный при обществе капитал имени зубного врача С.Ф. Линбека, на проценты с которого должны выдаваться премии за лучшие сочинения по зубоврачеванию на русском языке. Зубоврачебное общество передало в полную собственность института препараты и коллекции со шкафом для их хранения. Они должны были служить целям преподавания и находились в полном распоряжении профессора кафедры болезней зубов и полости рта. При этом все препараты следовало без всяких ограничений предоставлять для осмотра всем желающим, работникам института, всем посторонним. По условиям общества назначался определенный день и час, раз в неделю или раз в две недели, когда можно осмотреть экспозицию музея. 17 января 1904 г. директор института профессор Д.О. Отт направил в Зубоврачебное общество ответ, в котором указал, что «Совет Женского медицинского института постановил принять на предложенных условиях зубоврачебный музей от зубоврачебного общества и выразить ему искрению благодарность за означенное пожертвование». Заметным событием в жизни института стали деньги, переданные ему Зубоврачебным обществом для учреждения премии. В «Положении» о премии указывалось, что при Женском медицинском институте учреждается премия имени зубного врача С.Ф. Линбека для «поощрения оригинальных русских работ по отделу зубоврачевания». Для этой цели предназначался капитал в 1000 рублей (один билет Государственной 4 %-ной ренты), хранившийся в Государственном банке в числе специальных средств института. Проценты с этого капитала, выдаваемые каждые три года, составляли данную премию, которая присуждалась один раз в три года в размере 100 рублей. Согласно условиям «Положения», премия назначалась за самостоятельные научные сочинения «на русском языке по зубоврачеванию, которые должны носить по преимуществу клинический характер и касаться практической стороны консервативного, оперативного или протезного зубоврачевания». На соискание премии принимались сочинения, внесенные к определенному сроку в конференцию профессоров Женского медицинского института, как напечатанные в течение последних трех лет, так и в рукописи. Участвовать в конкурсе могли все врачи, зубные врачи и дантисты, имеющие дипломы российских университетов, Женского медицинского института и Военно-медицинской академии без различия вероисповедания, за исключением членов конференции Женского медицинского института. Для рассмотрения сочинений, представленных на соискание премии, конференция профессоров Женского медицинского института выбирала из своей среды комиссию из трех человек, которая могла привлекать для оценки конкурсных сочинений и специалистов «со стороны». На основании письменного доклада специальной комиссии обо всех рассмотренных сочинениях конференция профессоров Женского медицинского института на заседании накануне традиционного дня годичного торжественного акта присуждала премию большинством голосов закрытым голосованием. На торжественном акте института ученый секретарь в своем отчете сообщал о присуждении премии, упоминая имена и фамилии авторов. При подаче работы к печати награжденному разрешалось указать, что она отмечена премией имени зубного врача С.Ф. Линбека. Предложенное Зубоврачебным обществом «Положение» доработала комиссия, созданная из профессоров Женского медицинского института. В нее вошли: ординарный профессор по кафедре госпитальной хирургической клиники, доктор медицины, статский советник A.A. Кадьян; ординарный профессор по кафедре факультетской хирургической клиники, доктор медицины, действительный статский советник Ю.Ю. Трейберг; ординарный профессор по кафедре хирургической патологии, доктор медицины, статский советник В.А. Тиле и доктор медицины Ф.А. Звержховский. Проработав предложенный проект, они внесли целый ряд дополнений и изменений. Например, в случае, если премия не будет присуждена, то сумма ее целиком присоединяется к премии следующего года. Если сдается рукопись, то Совет института вправе требовать от автора, чтобы рукопись была четко и чисто написана. Рукописи сочинений должны присылаться в адрес института «под особым девизом», а имя и фамилия автора и его адрес прилагаются в особом конверте. По присуждению премии конверт вскрывался. Если же сочинение не удостаивалось премии, то конверт уничтожался. 23 декабря 1905 г. министр народного просвещения утвердил «Положение о премии С.Ф. Линбека».Только после этого Санкт-Петербургское зубоврачебное общество направило в адрес института билет 4 %-ной Государственной ренты в 1000 рублей номинальной стоимости серии 82 № 1283 и наличные деньги в сумме 94 руб. 40 коп., скопившиеся на капитал процентов. Санкт-Петербургское зубоврачебное общество желало, чтобы конкурс на премию был объявлен уже в 1905 г., но долгое продвижение бумаг в Министерстве народного просвещения не позволило его объявить. Совет Женского медицинского института объявил первый конкурс в 1908 г. На заседании 10 мая 1908 г. председатель сообщил, что накоплена достаточная сумма для объявления конкурса на премию им. С.Ф. Линбека. Срок представления сочинений на конкурс был определен до 1 мая 1909 г. Уже 13 июня 1908 г. были разосланы объявления о конкурсе: в Императорский клинический институт вел. кн. Елены Павловны; в Императорскую Военномедицинскую академию; в Императорские Петербургский, Московский, Харьковский, Казанский, Киевский, Варшавский, Новороссийский, Томский и Юрьевский университеты. Также напечатали объявления о конкурсе в популярных медицинских журналах: «Русском враче», «Зубоврачебном вестнике» и «Одонтологическом обозрении». К сожалению, подобная оперативность не привела к желаемому результату. На заседании Совета 30 апреля 1909 г. ученый секретарь сообщил об окончании 1 мая 1909 г. срока приема сочинений на конкурс и доложил, что таковых не поступило. Было предложено повторно объявить о конкурсе на премию. Поскольку кафедра одонтологии к этому времени была уже ликвидирована, то и инициатива, связанная с продвижением премии им. С.Ф. Линбека, угасла. Несмотря на «первый блин», который традиционно «вышел комом», именно в 1908 г. в институте было положено начало конкурсам на лучшие научные работы. Эта традиция сохраняется по сей день…
Если говорить о количестве практикующих зубных врачей и дантистов, то в статистических источниках приводятся следующие данные:
– по данным «Российского медицинского списка», в 1883 г. в России практиковал 441 дантист;
– к 1887 г. в России в 43 губерниях практиковало 372 дантиста (при них работало 225 учеников);
– к 1891 г. в России работали 617 дантистов, в том числе 27 женщин;
– на 1 апреля 1894 г. в России насчитывалось 774 дантиста, в их числе работали не менее 100 женщин-дантистов;
– в 1897 г. в области зубоврачевания в России практиковало 1139 чел.: 141 зубной врач и 998 дантистов;
– в 1902 г. – 2231 зубоврачеватель: 537 зубных врачей и 1658 дантистов;
– на 1913 г. в империи занималось стоматологической практикой 5161 зубной врач и 3007 дантистов;
– на 1913 г. в России работали 26 зубоврачебных школ: в Петербурге – 4; в Москве – 6, в других городах – 16 школ.
Несмотря на отчетливо обозначившуюся в начале XX в. динамику роста числа зубных врачей и дантистов, дефицит стоматологических кадров, особенно в провинции, был ужасающим. С учетом того, что в России в 1902 г. проживало порядка 140 млн человек, на одного зубного врача приходилось 63 тыс. человек. По статистическим данным, по Киевской губернии ни одного зубного врача не было в таких городах, как Канев с уездом (290 тыс. жителей), Липовец (211 тыс.), Тараща (232 тыс.). В ряде губерний, особенно за Уралом, ситуация была еще более тяжелой.
И тем не менее можно констатировать, что на протяжении XIX – начала XX вв. сложилась законодательно-правовая база зубоврачебного образования. Общая тенденция была связана с постепенным повышением образовательного ценза зубных врачей и жесткой регламентацией порядка их государственной аттестации. Во второй половине 1890-х гг. начинается постепенная интеграция зубоврачебного образования в государственные медицинские структуры. При этом основная часть зубных врачей готовилась в частных зубоврачебных школах по стандартным программам, утвержденным Министерством народного просвещения. В результате зубоврачебное образование, изначально рассматривавшееся как ремесло, к которому допускались лица с низким образовательным цензом, начинает становиться частью системы медицинского, в том числе высшего, образования в России. Постепенно складывается система подготовки зубоврачебных кадров, вполне отвечающая требованиям своего времени.
Отдельно стоит сказать о Придворной медицинской части Министерства Императорского двора. К концу XIX в. Придворная медицинская часть превратилась в серьезную структуру, в состав которой входили госпитали дворцовых городов: Санкт-Петербургский Дворцовый госпиталь; госпитали в Царском Селе, Петергофе и Гатчине. В этих госпиталях оказывалась и зубоврачебная помощь. По данным отчетов Придворной медицинской части, в них амбулаторно было удалено зубов:
http://fanread.net/img/g/?src=10770167&i=273&ext=png
Значительные цифры оказания зубоврачебной помощи в Гатчине и Петергофе, видимо, связаны с их относительной удаленностью от Петербурга, где конкуренция среди зубных врачей и дантистов была достаточно велика. По данным справочника «Весь Петербург на 1915 г.», только на Невском проспекте проживал и вел прием 191 медик, из них 59 зубных врачей и дантистов.
В госпиталях Придворной медицинской части медицинская помощь оказывалась бесплатно всем лицам, входившим в штат Министерства Императорского двора, от лакеев до фрейлин и их родственников. Этой помощью в 1907 г. воспользовалось около 60 % посетивших госпиталь больных, в 1906 г. – более 65 % и в 1905 г. – 58 %. Большую часть платных больных, в том числе и стоматологических, в придворных госпиталях составляли крестьяне и мещане.
http://fanread.net/img/g/?src=10770167&i=275&ext=png
По положению, утвержденному в 1855 г., платная медицинская помощь, в том числе и зубоврачебная, оказывалась: «Крестьянам Государственной Царскосельской вотчины, мастеровым Царскосельского имения, а также крестьянам удельным, казенным, господским дворовым людям, солдатским женам и их детям, купцам, мещанам, работникам цеховых мастерских и лицам всех прочих званий, не принадлежащих к дворцовому ведомству, за плату 18 коп. сер. в сутки». Таким образом, зубоврачебная служба Придворной медицинской части Министерства Императорского двора к началу XX в. превратилась в разветвленную структуру, которая оказывала профессиональную помощь не только императорской семье, но и многочисленным придворным. Кроме этого оказывались платные стоматологические услуги всем категориям населения дворцовых городов и Петербурга. В контексте рассматриваемой темы следует сказать несколько слов и о распространении зубоврачебной помощи через структуры Российского общества Красного Креста. Тем более что высочайшей покровительницей этого общества с 1880 по 1917 г. являлась императрица Мария Федоровна (супруга Александра III). Императрица Александра Федоровна со времен Русско-японской войны (1904–1905 гг.) также активно участвовала в деятельности этой самой крупной в России неправительственной организации. Итак, начало профессиональной зубоврачебной помощи в русской армии было положено в ходе Русско-японской войны. Это произошло в 1904 г. в Порт-Артуре. Инициатива в этом деле принадлежала Российскому обществу Красного Креста (далее – РОКК). При этом инициатива шла «снизу». Дело в том, что в Порт-Артуре врачи Красного Креста использовали брошенный зубоврачебный кабинет, а несколько позже Главноуполномоченный РОКК И.В. Балашев нашел для этого кабинета профессионального дантиста. В результате к кабинету потянулись как офицеры, так и солдаты гарнизона Порт-Артура. Эта практика получила значительный резонанс, и 28 июля 1904 г. на заседании Исполнительной комиссии РОКК в Петербурге обсуждался вопрос – нужны ли зубные врачи армии? Вопрос был решен положительно, однако создание зубоврачебных кабинетов было оставлено на усмотрение Главноуполномоченных Красного Креста, которые лучше знали ситуацию на местах. В результате при Ярославском лазарете Красного Креста был открыт зубоврачебный кабинет. Его открыл зубной врач Никитин, работавший при лазарете Красного Креста. Поскольку зубоврачебный кабинет оказался востребован, то Никитин в июле 1905 г. открыл в Чите еще один зубоврачебный кабинет Красного Креста. Об открытии этого кабинета было объявлено в приказе по гарнизону. О степени загрузки кабинета свидетельствуют следующие данные: с мая 1904 г. по сентябрь 1905 г. Никитин принял 1704 больных. Из них 65 офицеров, 1276 нижних чинов и 363 прочих больных. При этом характер лечения состоял: «извлечений – 1042, лечений – 668, вставлено пломб – 587». Понятно, что профессиональная нагрузка была колоссальной. Можно также упомянуть, что в начале 1905 г. в Петербурге по направлениям «Комитета по размещению эвакуированных воинов с Дальнего Востока» бесплатно лечили зубы, протезировали и ставили пломбы в частных зубоврачебных кабинетах. Правда, эта помощь носила крайне ограниченный характер, поскольку таких направлений было выдано всего на 13 чел. Этими немногочисленными примерами и исчерпывалась зубоврачебная помощь русским войскам в период Русско-японской войны.
После начала Первой мировой войны Красный Крест возобновил практику оказания профессиональной стоматологической помощи в войсках. Эта помощь была развернута в конце 1915 – начале 1916 г., когда война приняла позиционный характер. Тогда при госпиталях Красного Креста открыли 18 зубоврачебных кабинетов. Как правило, эти кабинеты формировались «стихийно» там, где в структурах Красного Креста работали специалисты соответствующего профиля. Следует подчеркнуть, что кроме зубных врачей и дантистов в распоряжении РОКК имелись и зубоврачебные кадры среднего звена, готовившиеся в ряде общин Красного Креста в Петербурге. В Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА) в перечне «Фондов учреждений, государственных и общественных организаций по санитарному и материально-техническому обеспечению армии» упоминаются как самостоятельные фонды: Зубоврачебный кабинет литер «Д» Красного Креста (создан в 1916 г.); Зубоврачебный кабинет Красного Креста при 35-м армейском корпусе (1916 г.); 23-й зубоврачебный кабинет Красного Креста при 36-й пехотной дивизии (1916 г.); Зубоврачебный кабинет Красного Креста при перевязочном отряде 46-й пехотной дивизии (1916 г.); Зубоврачебный кабинет Красного Креста при 81-й пехотной дивизии (1916 г.); Зубоврачебный кабинет Красного Креста при перевязочном отряде Сводной пограничной пехотной дивизии (1916 г.); Зубоврачебный кабинет при 37-м передовом отряде Красного Креста (1916 г.). Инициаторами работы по созданию зубоврачебных кабинетов выступали уполномоченные Красного Креста фронтового уровня. Так, в начале 1916 г. заведующий медицинской частью Красного Креста Западного фронта проф. С.Р. Миротворцев поднял вопрос о высылке в его распоряжение 10 оборудованных зубоврачебных кабинетов. В ответ на этот запрос Главное управление Красного Креста приняло решение заказать Совету складов оборудование для 10 зубоврачебных кабинетов для нужд Западного района. Весной 1916 г. в адрес Главного управления последовало аналогичное ходатайство Главноуполномоченного Красного Креста Юго-Западного района сенатора Б.Е. Иваницкого. В результате Главное управление РОКК одобрило проект создания особых автомобильных одонтологических отрядов Красного Креста, снабженных зуботехнической мастерской. Эти отряды должны были выезжать по вызову на передовые позиции. Каждая из машин была укомплектована зубным врачом, зубным техником, шофером и санитаром. Стоимость оборудования одного автомобиля составляла 2000 руб. Наряду с мобильными одонтологическими отрядами в 1916 г. начали развертываться и крупные специализированные подразделения. Так, 23 сентября 1916 г. было утверждено штатное расписание «Одонтологического лазарета Российского общества Красного Креста в городе Бухаресте». В штатном расписании значились: главный врач; 3 врача ординатора-хирурга; старший зубной врач; 3 зубных врача ординатора; старший зубной техник; 3 младших зубных техника; 2 помощницы при зубоврачебных кабинетах (женщины, зубные врачи); старшая сестра; 2 операционные сестры; 14 сестер милосердия; рентгенолог; завхоз; бухгалтер; делопроизводитель и 23 санитара. В ходе Первой мировой войны на Восточном фронте на территории России работал Американский госпиталь Красного Креста, в составе которого было челюстное отделение на 40 кроватей и одонтологическая лаборатория при нем. Согласно штату, утвержденному Главным управлением Красного Креста 18 ноября 1916 г., в его состав входили: заведующий отделением (врач-одонтолог), помощник заведующего (зубной врач), заведующий амбулаторией (зубной врач), 2 старших зубных техника, младший зубной техник, 4 сестры милосердия и 10 санитаров. 18 ноября 1916 г. был утвержден штат «Передового челюстного отряда Красного Креста Юго-Западного фронта» в составе зубного врача, зубного техника, шофера, 2 сестер милосердия и 6 санитаров.
Таким образом, профессиональная зубоврачебная помощь в русской армии начала оказываться с 1904 г., и вплоть до 1917 г. эта помощь была сосредоточена в подразделениях Российского общества Красного Креста.

ИСТОЧНИК

0

3

Зубные врачи семьи Николая II

Если говорить о зубоврачебных услугах непосредственно царской семье, то наиболее документирован период, связанный с жизнью последней императорской семьи. Скрупулезность повседневных записей в дневниках Николая II позволяет нам по крупицам восстановить особенности придворной зубоврачебной службы в период царствования Николая II. О каждом визите зубного врача в дневнике царя оставалась запись, так как совершенно очевидно, что посещение подобного специалиста в то время, да и сегодня, – это всегда сильные ощущения. Упоминаний о самом характере зубоврачебной помощи значительно меньше, но по косвенным признакам можно восстановить и это.
Как правило, у всех есть «свой» стоматолог. Даже у стоматологов. Как правило, это человек, опыту и рукам которого мы доверяем. К такому человеку мы приходим либо через опыт неудачных походов по стоматологическим клиникам, либо по рекомендации знакомых. У последней императорской семьи также были «свои» зубные врачи, которых они, как и все, подбирали «по рекомендациям знакомых» или на основании собственного «опыта». У семьи Николая II за 23 года царствования было три личных зубных врача. Согласно установленным правилам, они включались в штат Придворной медицинской части.
Первым из них был американец Жорж Шарль де Марини, проработавший при Николае II на должности «Дантиста Его Императорского Величества» с 1894 по 1898 г. Этот врач был унаследован молодым императором от отца – Александра III.
Вторым дантистом императора также был «американский врач, почетный дантист Wollison». Он также перешел к Николаю II от его отца – Г. Воллисон начал работать при Министерстве Императорского двора с 1896 г. в качестве почетного дантиста. «Личный дантист Их Императорских Величеств» Генрих В. Воллисон проживал в Санкт-Петербурге на Адмиралтейской набережной в доме № 10. Это было совсем рядом с Зимним дворцом, в котором с декабря 1896 г. по апрель 1904 г. жил русский император. Позже дантист переехал на ул. Рубинштейна, 86. Попутно упомянем, что в 1900 г. в Петербурге практиковало 634 зубных врача и 59 дантистов. В числе последних значились и 16 женщин. В 1898 г. только на Невском проспекте устроили себе кабинеты 59 зубных врачей и дантистов.
Бухгалтерские книги Николая II, в которых фиксировались все его покупки, позволяют реконструировать уровень повседневной стоматологической гигиены, бытовавшей в конце XIX – начале XX в. Все, что было необходимо царю для ежедневной профилактики ротовой полости, закупалось у придворного зубного врача – это прежде всего зубные щетки и зубной порошок. Судя по всему, вплоть до 1908 г. Николай II обходился только зубными щетками и зубным порошком. Все это регулярно приобреталось его камердинерами у почетного дантиста Воллисона. За весь 1903 г. для царя были куплены 24 зубные щетки и зубной порошок на 60 руб. Этими щетками царь пользовался вплоть до января 1907 г., когда была закуплена следующая партия зубных щеток и зубного порошка. Следовательно, купленных зубных щеток хватило на 4 года – «расход» составил 4 зубные щетки в год. Напомним, что щетки тогда изготавливались из натуральной щетины, как и для прадеда царя – императора Николая I. При этом Николай I менял свои щетки значительно чаще.
Периодически Генрих Воллисон осматривал зубы императора, поскольку «по правилам игры» придворные медики постоянно «мониторили» состояние здоровья царя. В том числе и зубные врачи. Видимо, стоматологические проблемы у Николая II накопились, поскольку в 1908 и 1910 гг. дантисту из «царских сумм» платили уже за работу. Всего в 1910 г. дантисту уплатили 1327 руб. 25 коп., из них «за работу» царь «отдал» 1300 руб. Остальные 27 руб. 50 коп. пришлись на зубные щетки, порошок и зубной эликсир. Судя по очень приличной сумме, лечение оказалось весьма основательным, при этом следует учесть, что это был один из первых «зубных» счетов царя, которому в 1910 г. исполнилось 42 года.
http://s3.uploads.ru/CmUpq.png
Хотелось бы отметить, что зубоврачебная помощь российским императорам оказывалась только «на дому», т. е. прямо в императорских резиденциях. К концу XIX в. стандарты зубоврачебной помощи стали таковы, что наличие специального кресла и бормашины было обязательным для лечения больного. Поэтому в Зимнем дворце для дантиста императора оборудовали «рабочее место». Подтверждением этому служит счет, по которому в 1896 г. «доктору Воллисону» уплатили из средств императрицы Александры Федоровны «за одно кресло – 250 руб.»
http://s5.uploads.ru/juI1g.jpg
На втором этаже северо-западного ризалита Зимнего дворца располагалась квартира Николая II. Слева направо: 2 окна – кабинет императрицы; 2 окна – спальня; 1 окно – будуар Александры Федоровны; 1 окно – гардеробная Николая II, крайнее справа (с балконом) – рабочий кабинет Николая II

Напомним, что Александра Федоровна вышла замуж за Николая II в ноябре 1894 г. Во второй половине 1896 г. царская семья оборудовала себе квартиру на втором этаже северо-западного ризалита Зимнего дворца. В начале ноября 1896 г. императрица родила дочку в Царском Селе и в конце декабря 1896 г. молодая семья переехала в Зимний дворец. Вероятнее всего, именно в процессе ремонта царской половины где-то в служебных комнатах Зимнего дворца и установили их «собственное» стоматологическое кресло. Надо заметить, что это было в традициях Императорского двора. У российских императоров была лошадь «собственного седла» или «собственный сервиз», следовательно, могло быть и «собственное стоматологическое кресло». К «собственному креслу» прилагался и «собственный зубоврачебный инструментарий». Другими словами, то, к чему российская стоматология пришла относительно недавно – разовый стоматологический инструментарий, появился при императорском дворе еще в конце XIX в. Этим «собственным» стоматологическим креслом императрица время от времени пользовалась. Именно Воллисон посетил Александру Федоровну летом 1900 г. Буквально перед началом работы Воллисона Александра Федоровна писала Николаю II: «Я должна скорей позвать детей и кончать это послание, пока не пришел дантист. С большим трудом и морем слез я выдворила детей из комнаты, так как они хотели посмотреть, как дантист трудится над моими зубами… Он положил две пломбы, почистил зубы и полечил десны. Он приедет снова в понедельник, т. к. деснам нужен отдых». В 1910–1914 гг. Воллисон постепенно отошел от практики, хотя в его клинике Николай II продолжал покупать зубной порошок и зубные щетки вплоть до весны 1917 г.
В мае 1914 г. у семьи Николая II появляется новый «собственный» зубной врач – коллежский регистратор Сергей Сергеевич Кострицкий. Поскольку в придворный штат врачей включали не сразу, мы можем с уверенностью предположить, что С.С. Кострицкий уже имел опыт лечения членов царской семьи. И, судя по всему, этот опыт был удачным. Поскольку С.С. Кострицкий практиковал в Ялте, поблизости от которой располагалась императорская резиденция Ливадия, то, видимо, первое знакомство зубного врача с царственными пациентами произошло в 1911 г., когда императорская семья после долгого перерыва приехала в Крым, «обновив» свой великолепный белоснежный дворец, построенный архитектором Н.П. Красновым всего за полтора года. В Крыму царская семья жила по месяцу – полтора. И, похоже, работой Кострицкого были довольны. Поэтому императорская чета предпочла скромного ялтинского зубного врача сонму блестящих петербургских эскулапов. Совершенно очевидно, что стареющий Воллисон аккуратно «подводил» к царской семье свои креатуры. Но, видимо, они «не пришлись», и С.С. Кострицкий стал личным выбором императрицы Александры Федоровны, которой все чаще требовались услуги зубного врача.
В результате высочайшим приказом по Министерству Императорского двора, «данного в Ливадии мая 25 дня 1914 г. за № 12», зубной врач, коллежский регистратор Сергей Кострицкий был пожалован «в звание Зубного Врача Их Императорских Величеств». Отметим, что С.С. Кострицкий действительно был врачом, поскольку окончил медицинский факультет Киевского университета, поэтому его правильнее именовать врачом-ортодонтом. Возможно, он был выкрестом, поскольку в литературе упоминается имя его отца – Л.С. Пельтцер. В период правления Александра III и позже, когда в университетах ввели процентные ограничения для иудеев, довольно много евреев принимали лютеранство или православие, для того чтобы обойти этот запрет.
Как это ни удивительно, но, несмотря на это высокое пожалование, С.С. Кострицкий не переехал в Петербург, а продолжал жить и практиковать в Ялте. Когда высоким клиентам требовалась его профессиональная помощь, его вызывали в Петербург. С учетом внезапных зубных болей, это было не совсем удобно и врачу, и его царственным пациентам. Однако Александра Федоровна и Николай II предпочли именно этот вариант. К 1914 г. царская семья уже 10 лет постоянно жила в Александровском дворце Царского Села. Для того чтобы лечить царственных клиентов, Кострицкому потребовалось оборудовать там «свой» зубоврачебный кабинет. Это следует из письма секретаря императрицы, который 12 сентября 1914 г. сообщил С.С. Кострицкому, со ссылкой на лейб-медика Е.С. Боткина, что «по случаю приглашения Вас по повелению Их Императорских Величеств в Царское Село… за труды ваши по лечению и по оборудованию зубоврачебного кабинета… одну тысячу руб.».
Как уже упоминалось, в 1896 г. собственное зубоврачебное кресло в Зимнем дворце имелось. В 1914 г. С.С. Кострицкий оборудовал зубоврачебный кабинет в Александровском дворце Царского Села. В исторической литературе о существовании подобного кабинета нет упоминаний. Известно только то, что для врачей, дежуривших в Александровском дворце во время частых недомоганий цесаревича Алексея, на втором этаже дворца оборудовали небольшой кабинет. Вероятнее всего, именно в этом помещении и расположили стоматологическое кресло. По стандартам начала XX в., оно было просто необходимо. Даже в кабинетах для бедных имелись профессиональные зубоврачебные кресла. При этом ни один император никогда не лечил зубы в специализированных лечебницах. Следуя «традиции прежних лет», вся медицинская помощь, включая зубоврачебную, оказывалась самодержцам только «на дому».
http://s6.uploads.ru/5srZA.jpg
План второго этажа Александровского дворца. Комната дежурного врача № 25. Вероятнее всего, там и стояло зубоврачебное кресло

Кстати говоря, именно на лейб-медике Е.С. Боткине, который был домашним врачом царской семьи, лежала обязанность определения размера гонорара для каждого из лечащих врачей, приглашаемых в императорскую резиденцию. Как следует из письма Е.С. Боткина, он исходил из того, что «Кострицкий зарабатывает своею практикой около 400 руб. в неделю и пробыл в Царском Селе две недели, то было бы соответственно определить ему вознаграждение за труды по лечению и оборудованию зубоврачебного кабинета в 1 тыс. руб.». Далее из архивных документов следует, что Кострицкий, занимаясь оборудованием царского кабинета, счел необходимым закупить новый инструментарий – боры на 200 руб. и инструменты на 400 руб. Комментируя цифру заработка зубного врача в 400 руб. за одну неделю, упомянем, что в начале 1900-х гг. годовой заработок женщины-врача в 600 руб. был самым обычным делом. В то же время годовое жалованье ординарного профессора Петербургского университета составляло 3000 руб. в год, а драгоценные пасхальные яйца «императорской серии», работы мастеров фирмы К. Фаберже, стоили в те годы 1000–2000 руб. Добавим, что услуги лейб-медиков уровня лейб-акушера Д.О. Отта оплачивались скромнее. Ему платили 25 руб. за один визит в Петербурге и 50 руб. за визит в пригородной резиденции.
Обращались к С.С. Кострицкому довольно часто. Из финансовых документов следует, «…что зубной врач Кострицкий пользовал Ея Величество три раза. Наследника Цесаревича четыре раза; Великую княжну Ольгу Николаевну три раза; Великую княжну Татьяну Николаевну один раз; Великую княжну Марию Николаевну пять раз и Великую княжну Анастасию Николаевну пять раз. 19 августа 1915 г.». За эту работу зубной врач получил из кассы Министерства двора 1300 руб., которые раскладывались на: путевые расходы (200 руб.); на приобретение инструментов (400 руб.) и «вознаграждение за 21 визит» (700 руб.). Следовательно, один визит зубного врача оценивался примерно в 33 руб.
Отметим и то, что, несмотря на закупку стоматологического инструментария весной 1914 г. (400 руб.), летом 1915 г. врач вновь покупал инструменты. С чем это связано, трудно сказать. Вряд ли тогда эти инструменты использовались как одноразовые. «Собственные» – да, но не одноразовые. Возможно, закупка инструментов была связана с заболеванием наследника гемофилией и попыткой максимально обезопасить цесаревича от занесения инфекции.
В вышеприведенном документе очень важным является упоминание о том, что С.С. Кострицкий «пользовал» наследника цесаревича Алексея Николаевича четыре раза. Как известно, наследник был болен гемофилией и в 1912 г. едва не умер от последствий удара и внутреннего кровотечения. В этой ситуации неоднократное лечение зубов наследника было большой проблемой и риском для С.С. Кострицкого. Вряд ли за четыре «пользования» врач поставил четыре пломбы. Вероятнее всего, над одной пломбой он работал несколько дней. При работе, конечно, использовались весьма несовершенные тогда бормашины, и малейшая ошибка врача могла привести к непредсказуемым последствиям. В качестве примера можно привести эпизод осени 1915 г., когда во время поездки на фронт у цесаревича порвался сосуд в носу. Его едва успели привезти в Царское Село, где сосуд прижгли, остановив кровотечение, которое в очередной раз едва не свело наследника в могилу. У С.С. Кострицкого таких накладок не было, и императрица Александра Федоровна очень его ценила.

Любопытно, что по сложившейся при Императорском дворе практике «стоматологические суммы», шедшие на гонорарные выплаты зубному врачу, «раскидывались» между царственными «клиентами» в той пропорции, в какой потребовалось зубоврачебное вмешательство. Проще говоря, великие княжны Мария и Анастасия Николаевны, с которыми доктор работал по пять раз, уплатили больше, чем их старшие сестры Ольга (три раза) и Татьяна (один раз). Александра Федоровна тоже платила за себя из своего кошелька. И это не мелочность – это традиция, уходящая корнями в XVIII в. Например, в 1916 г. цесаревич Алексей уплатил из своих сумм «Зубному врачу Кострицкому за лечение и возмещение путевых расходов 1/6 часть – 116 руб. 66 коп.». Это означает, что врач в равной степени осмотрел всю семью, за исключением Николая II (1/6 – т. е. всю сумму «разбросали» на шесть человек). В декабре 1915 г. зубной врач С.С. Кострицкий заработал «на царях» еще 1000 руб. Тогда он проработал 4 дня – с 14 по 18 декабря 1915 г. Императрица Александра Федоровна писала мужу: «Завтра будет очень мало времени для писания, так как меня ожидает дантист… Я была целый час у дантиста… Сейчас я должна идти к дантисту… Он работает над моим зубом (фальшивым)… в 10.30. идти к дантисту… Дантист покончил со мной на этот раз, но зубная боль еще продолжается… я курю, потому, что болят зубы и – еще более лицевые нервы». В феврале 1916 г. С.С. Кострицкий вновь приехал из Ялты в Царское Село, получив за визит 700 руб. Причиной тому было очередное обострение у императрицы Александры Федоровны. 2 февраля 1916 г. Александра Федоровна писала царю: «…не спала всю ночь. Сильная боль в лице, опухоль. Послала за крымским другом… я одурела: всю ночь не спала от боли в щеке, которая распухла и вид имеет отвратительный. Вл. Ник. думает, что это от зуба, и вызвал по телефону нашего дантиста. Всю ночь я держала компресс, меняла его, сидела в будуаре и курила, ходила взад и вперед… Боль не так сильна, как те сводящие с ума боли, какие у меня бывали, но мучит вполне достаточно и без перерыва, от 11 часу я устроила полный мрак, но без всякого результата, и голова начинает болеть, а сердце расширилось». Однако февральский визит не решил проблем, и С.С. Кострицкому пришлось в марте 1916 г. еще раз посетить Царское Село. Гонорар за работу был стандартный – 700 руб. О ритме работы врача говорят следующие данные: 13 марта 1916 г. Кострицкий выехал из Ялты, работал над зубами императрицы 16,17,18 марта. 19 марта зубной врач уехал в Ялту, куда прибыл 23 марта 1916 г. Его гонорар за эти 10 дней сложился из платы за поездку туда и обратно (200 руб.) и собственно гонорара за работу (500 руб.). Всего 700 руб. В письме императрицы об этом стоматологическом эпизоде написано следующее: «Опять послала за бедным дантистом – у меня было столько различных докторов за последнее время, что, думаю, лучше придти и ему, осмотреть и, быть может переменить пломбу, так как возможно, что образовалось новое дупло. Чувствую себя совершенно одуревшей… Дантист выехал из Крыма сегодня вечером… Это от тройничного нерва в лице. Одна ветка идет к глазу, другая к верхней челюсти, третья к нижней, а главный узел находится около уха… Щеке и зубам гораздо лучше – сегодня вечером, левая челюсть все время выпадает, а глаза очень болят… после завтрака у меня будет дантист…Мне пора вставать и идти к дантисту. Он убивает мне нерв в моем последнем зубе справа, полагая, что это успокоит остальные нервы, потому что для самого зуба совсем не требуется удаление нерва. Он очень расстроен моими болями. Голова и глаза продолжают болеть…». В этой цитате есть важное упоминание, показывающее, что работы с императрицей у С.С. Кострицкого было действительно много. Александра Федоровна упоминает, что у нее все время выпадает «левая челюсть». Вероятнее всего, так она именовала мост. Под последним зубом справа, она, видимо, имела в виду крайний зуб, тот, что называется «восьмеркой».
В июне 1916 г. Кострицкий пробыл в Царском Селе 14 дней, получив за этот визит 1500 руб. При этом деньги платили из стандартного расчета – по 100 руб. в день за работу и по 100 руб. за материалы. Во время этого визита «Кострицкий пользовал почти исключительно Ея Императорское Величество Александру Федоровну и лишь самое незначительное время посвятил пользованию августейших детей».
Императрица писала тогда Николаю II: «…Зубной врач пришел и скоро начнет меня мучить… Сейчас зубной врач начнет меня терзать… Меня ежедневно терзает зубной врач и от этого у меня сильно болит щека… послала за зубным врачом (в третий раз за один день), чтобы вынуть пломбу, больно, – видишь ли, воспаление надкостницы очень затрудняет лечение… Зубной врач мучает меня ежедневно: лечение очень медленно продвигается из-за воспаления надкостницы… Должна принять многих, а также Кострицкого… потом на час придет зубной врач… после него опять зубной врач на 1 час 30 мин. От 5 до 7 у меня был зубной врач и сегодня жду его опять… Ежедневные посещения зубного врача способны довести до безумия – надеюсь завтра покончить с ним… Наконец сегодня вечером я заканчиваю лечение зубов». В этом эпизоде обращает на себя продолжительность всего эпизода лечения – две недели и продолжительность каждого сеанса – по полтора, два часа. Если считать все упоминания в письмах по дням, то получится около 20 часов работы зубного врача.
Говоря о зубоврачебной помощи семье Николая II, упомянем еще о нескольких эпизодах, косвенно связанных с этой темой. Известно о «стоматологических подношениях» Александру II в виде зубного порошка и зубного эликсира. Были такие подарки и семье Николая II. Видимо, в среде зубных врачей было известно, что императрица часто обращается к их профессиональной помощи, поэтому некоторые из них пошли по проторенной дороге, обращаясь с просьбой принять в дар разработанные ими зубные порошки, эликсиры и даже книги. Например, весной 1913 г. зубной врач А. Бараш обратился в Канцелярию императрицы с просьбой принять от него в дар несколько экземпляров книги «Зубы культурного человека». При этом стоматолог именовал себя «учредителем и заведующим зубной лечебницей, состоящим при Санкт-Петербургской гимназии Императора Петра I, Общества служащих Государственного Банка и департамента Окладных сборов». Книги предназначались самой императрице, наследнику и всем великим княжнам. В прошении, конечно, указывалось о чувствах «беспредельной любви и привязанности. Принятием моей книжки Царская Семья бесконечно осчастливит меня». Получив это прошение, Канцелярия императрицы запустила стандартные механизмы по всесторонней проверке просителя. Последовал запрос к Санкт-Петербургскому градоначальнику с просьбой о сборе «конфиденциальных сведений о личности, происхождении, семейном и имущественном положении» Бараша. Через некоторое время ответ был получен. В нем сообщалось, что «по собранным сведениям, дантист, сын купца г. Бобруйска Александр-Исай Нахимович Бараш 30 лет от роду, иудейского вероисповедания, женат, имеет малолетнего сына, поведения и образа жизни хороших и неблагоприятных в политическом отношении сведений о нем, а также о судимости его, в делах управления моего не имеется. Занимается зубоврачебной практикой, недвижимым имуществом не владеет…». Из Государственного банка также подтвердили, что «зубной врач Александр Бараш, согласно его предложению и заключенному с ним частному условию, пользует с июля 1911 г. чинов ведомства Государственного банка…». После указанной проверки 2 августа 1913 г. прошение Бараша доложили императрице, сопроводив его пятью экземплярами книги. Естественно, зубному врачу сообщили о принятии его дара. После этого зубной врач делает предсказуемый ход – выходит второе издание книги «Зубы культурного человека», в котором указывается, что «за поднесение» ее «Наследнику Цесаревичу и августейшим дочерям Их Императорских Величеств автор удостоился Всемилостивейшей благодарности от Августейшего имени Их Императорских Величеств». Надо сказать, что подобная «рекламная деятельность» жестко пресекалась Министерством Императорского двора, поэтому автору предписали убрать эту рекламную информацию.

http://s9.uploads.ru/bzNWk.jpg

http://s9.uploads.ru/ITvzS.jpg

Обложка книги А.Н. Бараша с экслибрисом великой княжны Марии Николаевны

Теперь вновь вернемся к С.С. Кострицкому. За месяц до Февральской революции 1917 г. С.С. Кострицкий приехал из Ялты в Царское Село в последний раз. Николай II записал в своем дневнике о своих встречах с зубным врачом с 3 по 7 января. Это первое упоминание о стоматологических проблемах царя в опубликованных письмах и мемуарах: «После завтрака просидел полтора часа наверху у зубного врача Кострицкого, приехавшего из Ялты… После завтрака был у Кострицкого долго… От 2 до 3.30 сидел у Кострицкого». Царь был крайне педантичен в своих записях. Иногда он мог зачеркнуть указанное время какой-либо встречи и рядом вписать новые цифры с исправлением на 5-10 минут. Поэтому мы можем точно указать, что в январе 1917 г. Николай II пять раз был на приеме у зубного врача, и каждая процедура продолжалась в среднем 1,5 часа. В январе 1917 г. Николаю II шел 49-й год. Как ни странно, но в январе 1917 г. царь сблизился со своим зубным врачом. В это тяжелое для него время Николай II искал вокруг себя простых, нормальных человеческих отношений. Один из руководителей охраны царя полковник А.И. Спиридович вспоминал, что «Государь любил заходить побеседовать к зубному врачу С.С. Кострицкому… Простота, правдивость и искренность Сергея Сергеевича нравились Государю». Они говорили «о литературе, о людях, о событиях. О многих приближенных говорил с ним Государь откровенно, зная, что собеседник сумеет сохранить в тайне, что следует. По часу, по два просиживал Государь у Кострицкого… и уходил морально отдохнувшим». Хотелось бы подчеркнуть, что эти упомянутые мемуаристом два часа разговоров с зубным врачом дорогого стоили при постоянном цейтноте «царской работы». И все это на фоне войны (с августа 1915 г. Николай II занимал пост Верховного главнокомандующего русской армии) и нараставшего экономического и политического кризиса. Более того, именно через С.С. Кострицкого Николай II пытался зондировать «общественное мнение». Это касалось ситуации, связанной с настойчивыми предложениями оппозиции о создании «ответственного министерства», куда, естественно, должны были войти все лидеры оппозиции. А.И. Спиридович упоминает о разговорах царя с Кострицким по этому вопросу: «Вот какой произошел у Государя в том месяце разговор по этому поводу с приехавшим по вызову Его Величества из Ялты в Царское Село личным зубным врачом Е.В., Сергеем Сергеевичем Кострицким.
Зная, что Кострицкий объехал много городов, побывав даже на Кавказе, куда его вызывал Вел. Кн. Николай Николаевич, Государь, любивший приходить в кабинет Кострицкого (оборудованный во дворце) и беседовать с ним, спросил его однажды:
– Что нового, как настроение в стране?
Кострицкий извинился, что будет откровенен и затронет вопросы, которые его по профессии не касаются, рассказал Государю о всеобщей тревоге, о многих непорядках и затруднениях в тылу. Он высказал предположение, что, может быть, дарование ответственного министерства, о котором все говорят, и внесло бы успокоение в общество, и принесло бы пользу стране.
Государь помолчал и сказал:
– Это выгодно.
Кострицкий не понял, удивился. Заметив его удивление, Государь пояснил, что это, конечно, было бы очень выгодно для него (Государя) лично, так как сняло бы с него много ответственности. Он заметил, что даровать во время войны ответственное министерство он не находит возможным.
– Сейчас это неблагоприятно отразится на фронте. А вот через три, четыре месяца, когда мы победим, когда окончится война, тогда это будет возможно. Тогда народ примет реформу с благодарностью… Сейчас же все должно делаться только для фронта.
И не раз в те дни Государь говорил с Кострицким об ответственном министерстве и не раз утверждал, что даст его стране, но только по окончании войны.
– Вот закончим войну, там примемся и за реформы, – говорил Государь в те же дни другому лицу, – сейчас же надо думать только об армии и фронте»
После Февральской революции 1917 г., отречения Николая II, падения монархии почти все медики сохранили верность царю. В том числе и С.С. Кострицкий. В октябре 1917 г. он приезжал с разрешения Временного правительства в Тобольск, куда царскую семью вывезли в августе 1917 г. из Царского Села. Николай II писал в своем дневнике 17 октября 1917 года: «…Узнали о приезде Кострицкого из Крыма». Его приезд был вызван просьбой Александры Федоровны. Комиссар Временного правительства B.C. Панкратов, проведший 14 лет в одиночке Шлиссельбургской крепости, писал в своих воспоминаниях о беседе с императрицей: «…Здравствуйте, господин комиссар, – отвечает она, – благодарю вас, здорова. Иногда болят зубы. Нельзя ли вызвать нашего зубного врача из Ялты…
– Он уже вызван. Временное Правительство разрешило ему приехать сюда».
Панкратов писал о своем впечатлении от знакомства с С.С. Кострицким. Пожалуй, это единственный взгляд на зубного врача «со стороны»: «Наконец приехал из Крыма зубной врач, который считался зубным лейб-медиком царской семьи… на меня он производил впечатление доброго открытого человека, именно человека, а не ремесленника, карьериста». Николай II упомянул в дневнике о визитах С.С. Кострицкого – 19, 21, 25, 26 октября 1917 г.: «…Перед завтраком посидел внизу у Кострицкого… До чая сидел у Кострицкого… Утром показывал Кострицкому все наши комнаты… От 10 до 11 часов утра сидел у Кострицкого. Вечером простился с ним, он уезжает в Крым». По терминологии Николая II «сидел» означало процесс лечения. Остались крайне лаконичные записи о визите зубного врача и в дневнике императрицы Александры Федоровны. 17 октября: «Приехал дантист Кострицкий (из Крыма)»; 18 октября: «Повидала Кострицкого»; 19 октября: «11–12 [часов]. Дантист. [Знак сердца. – Прим. авт.] V/2 [часа]»; 21 октября: «1У2 [часа]. Дантист»; 22 октября: «1У2 [часа]. Дантист»; 23 октября: «Дантист»; 26 октября: «Дантист. Обедала с Бэби. Отдыхала и читала. Попрощалась с Кострицким, который уезжает в субботу утром». Таким образом, С.С. Кострицкий работал с Александрой Федоровной пять раз. Записи императрицы крайне лаконичны. Из них можно только понять, что каждый сеанс продолжался не менее часа. Очень показателен рисунок сердца в дневнике («Знак сердца»). Это могло означать все что угодно. И то, что императрице стало плохо с сердцем во время первого сеанса работы над ее зубами. И то, что императрица душевно расположена к зубному врачу, ради нее приехавшему из Ялты в Тобольск (это Сибирь. – Прим. авт.), через всю страну, охваченную революционной анархией.
Об этом визите С.С. Кострицкого в октябре 1917 года упоминал и П. Жильяр – воспитатель и гувернер цесаревича Алексея Николаевича. Он записал в своем дневнике о том, что через С.С. Кострицкого, у которого установились хорошие личные отношения с комиссаром Временного правительства, царская семья пыталась решать мелкие бытовые проблемы. Через зубного врача Николай II и Александра Федоровна поддерживали отношения со своими родственниками, находившимися в Крыму. Императрица Мария Федоровна, жившая в это время в Крыму, осторожно упоминала в письме к Николаю II (27 ноября 1917 г.) о том, что вся корреспонденция, переданная через зубного врача, благополучно доставлена в Крым: «Никита был у дантиста К., только от него слышала о вас немного. Радуюсь, что у бедной Алике не болят зубы и что он окончил свою работу». В дневнике Николая II упоминается, что кроме С.С. Кострицкого в Томске царя осматривала дантист Мария Лазаревна Рендель. Ее визиты состоялись 10, 11, 15, 17 и 24 декабря 1917 г. В дневнике Александры Федоровны об этих визитах не упоминается вообще. В дневнике царя 10 декабря 1917 г. имеется следующая запись: «До завтрака сидел у зубного врача г-жи Рендль»; 11 декабря: «После завтрака снова сидел полчаса у той же Рендль»; 15 декабря: «После завтрака сидел у дантистки»; 17 декабря: «До завтрака сидел у дантистки»; 24 декабря: «Утром сидел полчаса у дантистки». Какой характер носило лечение, ставились ли пломбы – неизвестно. К сожалению, расшифровать царское – «сидел у дантистки» не представляется возможным.

И. Зимин. Из истории зубоврачевания, или Кто лечил зубы российским монархам

0

4

Семейные врачи в императорской семье

В дворянской среде имелась прочная традиция, предполагавшая наличие при семье врача, десятилетиями лечившего домочадцев от всех болезней. Такой врач, знавший многие семейные тайны, со временем становился почти членом семьи. Это была давняя и по-человечески понятная традиция, которая в России сохранялась очень долго не только в аристократической среде, но и среди состоятельных мещан. Работали такие врачи и в императорских резиденциях. Эти врачи лечили всю семью монарха от различных возрастных и сезонных болячек, прекрасно зная анамнез каждого из своих «штучных» пациентов. Когда по тем или иным причинам у членов императорской семьи появлялись серьезные или «специализированные» болезни, семейный врач приглашал в резиденцию узких специалистов. Обычно семейные врачи жили в тех же резиденциях, в которых «квартировали» их подопечные. В силу своей должностной привязанности к семье первого лица они, как правило, не занимали больших медицинских должностей, но при этом в материальном и бытовом плане были устроены хорошо. Семейный врач, как правило, занимал свою должность десятилетиями, следя за состоянием здоровья подчас нескольких поколений членов императорской семьи.
Наблюдение за состоянием здоровья монарха являлось главнейшей обязанностью семейного врача императорской семьи. Эта практика, сложившаяся еще в период Московского царства, оставалась неизменной вплоть до 1917 г. Кроме того, «прикрепленные» врачи имелись не только у первого лица, но и у остальных членов императорской семьи.
В первой половине XVIII века начинают появляться медицинские  бюллетени, в которых подданных информировали о состоянии здоровья или о причинах смерти монарха, а в XIX  в. уже сложилась практика издания официальных бюллетеней, подписанных лейб-медиками. Эти бюллетени вывешивались в Зимнем дворце и публиковались в газетах. При этом официальные медицинские диагнозы могли совершенно не соотноситься с реальным положением дел. Придворные медики при составлении официальных бюллетеней прежде всего отталкивались от того или иного политического заказа, а не от медицинских реалий.
http://sh.uploads.ru/m7wU9.jpg
Бюллетень о состоянии здоровья Николая II. 1900 г.

Официальные медицинские бюллетени стали публиковаться и в случае длительных заболеваний первых лиц, как это было зимой 1824 г., когда Александр I серьезно недомогал в результате травмы ноги.
Решение об информировании общественности принималось первыми лицами. Например, издание медицинских бюллетеней о состоянии здоровья Николая II, тяжело заболевшего в 1900 г. тифом, было дозволено только после одобрения императрицей Александрой Федоровной.
О кончине монарха народу сообщалось в манифестах. Но далеко не всегда в них имелись даже намеки на медицинские обстоятельства, приведшие к его смерти.
Записи медицинского характера о здоровье монархов, конечно, велись, но вплоть до конца XIX в. «истории болезни» монархов больше напоминали личный дневник врача с фиксацией происходивших событий, чем официальный документ. Например, такой дневник в 1870–1880-х гг. вел С. П. Боткин, начав его после назначения домашним врачом императрицы Марии Александровны.
Важно напомнить, что информация о здоровье монархов носила закрытый характер как по медицинским соображениям, так и с точки зрения государственной безопасности, поскольку в самодержавной империи фактор здоровья первого лица не мог не учитываться в различных политических раскладах. Судя по упоминаниям в архивных документах, значительная часть этой закрытой медицинской информации была по тем или иным причинам уничтожена еще до 1917 г., как связанная с некими династическими «скелетами в шкафу». Тем не менее до нашего времени дошли истории болезни цесаревича Георгия Александровича (1890-е гг., заболевание туберкулезом) и Николая II (заболевание брюшным тифом в 1900 г.).
Говоря о Придворной медицинской части Министерства Императорского двора, следует иметь в виду, что при подборе лейб-медиков во внимание принимались самые разные факторы. Решающую роль играла, конечно, квалификация врача, поскольку российские монархи по вполне понятным причинам желали лечиться только у самых лучших медиков. Свидетельством тому является придворная карьера основоположника петербургской терапевтической школы лейб-медика С. П. Боткина. Вместе с тем врачи подобного уровня, как правило, были чрезвычайно востребованы и сосредоточиться исключительно на лечении монархов и членов их семьи не могли.
Кроме профессионализма, при выборе семейного врача всегда принимались во внимание политическая лояльность и неболтливость кандидата, поскольку он, по роду своей профессиональной деятельности, был допущен в «ближний круг» императорской семьи. Особенно весомым становится в начале XX в. фактор политической лояльности, когда Российскую Империю начали сотрясать политические бури.
При замещении вакантных должностей на все придворные должности, включая медицинские, имелась и формальная составляющая, когда во внимание принималось так называемое «старшинство производства» в карьерной линии: врач – главный врач – почетный лейб-медик – лейб-медик. Хотя, как свидетельствует практика, для карьерного роста огромное значение имела и возможность «попасть в случай» – то есть удачно проведенная операция или лечение, приведшее к выздоровлению царственного больного. Однако фундаментом «случая» был опять-таки профессионализм врача.
Ближайшее окружение нередко рекомендовало, и подчас искренне, самых различных врачей, которые гарантированно «лечили всё», первым лицам. Например, Николай II записал в дневнике: «утром пришел старик Арсеньев, чтобы рекомендовать какого-то доктора для Аликс» (13 января 1910 г.).
Конечно, лейб-медики всячески покровительствовали «своим» и старались притормозить «чужих». Такая практика была одной из граней известного противостояния «немецкой» и «русской» партий в медицине. Например, эстонец лейб-медик Г. И. Гирш, лечивший двух императоров, стартовал на свою должность по протекции родственника, земляка-эстонца лейб-медика Ф. Я. Карелля. И тот, и другой представляли так называемую «немецкую партию».
Врачи, войдя в «ближний круг» первого лица, как правило, придерживались рамок своих профессиональных обязанностей. Но история знает имена придворных врачей, которые выходили за пределы этих рамок. Например,  домашний врач императрицы Елизаветы Петровны, хирург Иоганн Герман Лесток (1692–1767). Устойчивая легенда приписывает именно ему активные действия по втягиванию Елизаветы Петровны в переворот. После успешного переворота 1741 г. начался стремительный карьерный взлет Лестока. Оставаясь домашним врачом Елизаветы Петровны в должности лейб-медика, он занял должность директора Медицинской канцелярии (1741–1748 гг.), то есть фактически «министра здравоохранения» Империи. Но самым примечательным в его карьере было то, что на протяжении длительного времени врач оказывал реальное влияние на принятие серьезных политических решений.
Но нужно иметь в виду, что приведенный пример участия врача в политике, является все же редким исключением из общего правила.
В Придворной медицинской части служили десятки специалистов разного уровня, и за многолетнюю историю структуры в ней случалось всякое, поскольку человеческий фактор никто не отменял. Например, в архиве отложилось дело об увольнении лекарского помощника Андреянова «по неблагонадежности и предосудительному поведению» (1873 г.). Причиной тому стало появление лекарского помощника на дежурстве в нетрезвом виде. Или произошел возмутительный случай, когда аптекарский помощник «не отдал чести Государю императору», проходя мимо Александра II во время его утренней прогулки на Дворцовой площади. Впрочем, такие происшествия были очень редкими, поскольку за свои места врачи и фельдшера держались.
В клиниках императоры не лечились, только дома. Врачи всегда приезжали в те резиденции, где на тот момент находились болевшие цари. Во второй половине XIX в., если возникала необходимость использования медицинского оборудования, то его разворачивали прямо «на квартире» царя. Самый значительный проект подобного рода был реализован в Зимнем дворце в 1876 г. для Александра II, с юношеского возраста страдавшего бронхиальной астмой. Начиная с 1876 г. ближайшее окружение отмечало постепенное ухудшение здоровья царя. Министр внутренних дел П. А. Валуев записал в своем дневнике в феврале 1876 г.: «Государь мне вчера показался весьма легко утомляющимся и вообще в неблагоприятном санитарном состоянии. Есть минуты почти полного упадка сил. Мне показалось также, что он сам сознает свое состояние, но скрывает это сознание и, быть может, притворяется более равнодушным ко многому, что около него происходит, чем он равнодушен на деле… Он [Министр Императорского двора и уделов граф А. В. Адлерберг] разделяет мое мнение о состоянии государя и говорил, что он простудился в Лисине и вчера во время обедни почувствовал себя так дурно, что был вынужден сесть. Это произвело сенсацию. Естественно». Судя по всему, именно тревожные симптомы в состоянии здоровья подвигли Александра II в сентябре 1876 г. составить завещание. Тогда же император распорядился и о месте своего захоронения: «Прошу похоронить меня в Петро-Павловском Соборе у ног столь нежно любимой мною покойной дочери моей Александры близ стены… Оставить так же на мне браслет с портретом Лины, который никогда меня не покидал».
Ухудшение здоровья императора повлекло за собой попытки использовать новейшие достижения медицины. Сложность заключалась в том, чтобы лечение царя не вызвало общественного резонанса и о медицинских процедурах знало как можно меньшее число лиц. Поэтому для лечения астмы Александра II непосредственно в Зимнем дворце построили «пневматический аппарат (колокол) для лечения сгущенным воздухом», то есть то, что сегодня мы называем барокамерой.
http://s1.uploads.ru/tnaWT.jpg
Барокамера Поля Бера. 1868 г.

В подвале установили 15-сильную паровую машину на 4 котла. «Останки» этого механизма сохранились по сей день. Обслуживали паровую машину два машиниста и кочегар. Из подвала протянули трубы в гардеробную комнату Александра II. Именно там для амбулаторного лечения императора смонтировали «пневматическую лечебницу», или «кислородную комнату».

Семейные врачи при Александре III
Вплоть до начала 1890-х гг. Александр III, будучи здоровым человеком, неоднократно говорил своему окружению, что медицина – «бабье дело». Отчасти это отношение поддерживала и императрица, которая, впрочем, сама внимательно следила за своей внешностью и здоровьем. Кроме этого, Александр III, как и его дед Николай I, считал болезнь слабостью, поэтому до последнего старался «переходить болезнь», но не обращаться к врачам. Как вспоминал князь В. П. Мещерский, Александр III «героически выносил самые нестерпимые страдания, ни на минуту не прерывая занятий и даже шутя с собеседниками, но к доктору обратиться для него было мучительнее и тяжелее всякой сильнейшей боли».
С 1866 и до смерти в 1894 г. у Александра III был только один домашний врач – Густав Иванович Гирш. Г. И. Гирш родился в 1828 г. в Эстонии, в мещанской семье, лютеранского вероисповедания. Родным его языком был немецкий. В 1848 г. он поступил в Петербургскую Императорскую Медико-хирургическую академию на казенное содержание, которую окончил в 1853 г. После этого началась его карьера военного хирурга. Он служил в разные годы в Костромском егерском и Муромском пехотных полках.
Многолетняя придворная карьера Г. И. Гирша началась в 1855 г., после того как его прикомандировали к гофмаршалу князю Кочубею для сопровождения принца и принцессы Нидерландских. В этом же году начинается его медицинская служба в различных лейб-гвардейских полках: в Конном полку ординатором, в лейб-гвардии Семеновском полку, в лейб-гвардии Гренадерском, в лейб-гвардии Московском.
Г. И. Гирш принимал участие в Крымской войне, участвуя (с 7 мая по 1 августа 1855 г.) в обороне Севастополя. В 1863 г. он был в Польше при подавлении восстания, участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. в качестве старшего врача Главной Квартиры Рущукского отряда, которым командовал цесаревич Александр Александрович. С 1865 г. Гирш стал главным лекарем Красносельского военного госпиталя.
Для своего времени это был вполне квалифицированный врач. Вместе с тем следует иметь в виду, что немалую роль в придворной карьере Гирша сыграл его дядя, лейб-медик Александра II Филипп Яковлевич Карелль, по протекции которого он был назначен врачом к наследнику-цесаревичу.
В 1866 г. Гирша прикомандировали к цесаревичу Александру Александровичу, с которым он не расставался до самой смерти Александра III. Официально его статус как доктора наследника цесаревича был закреплен по Министерству Императорского двора 16 сентября 1866 г. с оставлением его в Военном ведомстве. В 1868 г. Гиршу присвоили звание почетного лейб-хирурга Двора Его Императорского Высочества по случаю крещения Великого князя Николая Александровича, будущего императора Николая II.
В 1875 г. Г. И. Гирша пожаловали в лейб-хирурги.
Следует иметь в виду, что должность лейб-медика (лейб-хирурга) было получить весьма непросто. При появлении соответствующей вакансии среди столичных врачей немедленно начинались настоящие сражения при поддержке «тяжелой артиллерии» в лице великих князей и самых влиятельных чиновников. Когда в январе 1874 г. умер лейб-медик П. А. Наранович, в Придворную медицинскую часть немедленно посыпались рапорты от уважаемых врачей с просьбами о замещении вакантной должности. В результате, спустя год после смерти лейб-медика, вакантную должность получил Г. И. Гирш: «Высочайшим указом в 13 день сего января, данным при Придворной конторе, почетный лейб-хирург Двора Его Императорского Величества, доктор Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича действительный статский советник Гирш Все милостивейше пожалован в лейб-хирурги Двора Его Императорского Величества».
Говоря о конкуренции врачей «вокруг тела» первого лица, упомяну, что, когда в начале 1866 г. будущий Александр III заболел тифом, «добрые люди» попытались убрать Г. И. Гирша с его должности, возложив на него ответственность за это заболевание. На цесаревича буквально «напирали со всех, даже с семейных, влиятельных сторон», но будущий монарх «сказал свое решительное слово, и оно было бесповоротно! Все поняли, что он Гирша не выдаст, и что положение Гирша никогда не будет лично поколеблено как человека, быть может, как врача и не искусного, но лично Цесаревичу приятного и верного».
Такая привязанность цесаревича к Гиршу была связана с твердостью во взглядах на людей, которых Александр III приближал к себе. С другой стороны, цесаревич тогда действительно считал, что сумеет обойтись без квалифицированных медиков, ну а поскольку они были положены по штату, предпочитал иметь рядом лично приятных ему людей. По воспоминаниям С. Д. Шереметева, Гирш был «добряк, хотя себе на уме, он пришелся Цесаревичу по нраву, который ходил с ним на охоту и любил с ним поговорить. Русский немец, практик, конечно, но с добрыми намерениями и чувствами, любил он русскую баню и был приятнейшим спутником, человеком покладистым и приятным».
После воцарения Александра III Г. И. Гирша в 1883 г. назначили лейб-хирургом его императорского величества с зачислением на службу при Императорской Главной квартире. В феврале 1887 г., через 20 лет после начала службы Г. И. Гирша Александру III, выходец из семьи эстонских крестьян получил потомственное дворянство.
После смерти Александра III Г. И. Гирш сохранял свою должность вплоть до смерти в 1907 г.
По свидетельству Н. А. Вельяминова, в царской семье Г. И. Гирша любили как человека доброго, покладистого, хорошего и терпеливого, но как с врачом с ним никто особенно не считался. Отзывы современников о Г. И. Гирше в основном подчеркивают его замечательные человеческие качества и невысокую врачебную квалификацию.
http://s5.uploads.ru/yv1aV.jpg
Г.И. Гирш (стоит, второй слева) в свите цесаревича Александра Александровича

Также при Александре III состояли: академик и начальник Военно-медицинской академии Н. А. Вельяминов – и простой фельдшер Военно-медицинской академии Х. Н. Чекувер.
Николай Александрович Вельяминов (1855–1920) закончил медицинский факультет Московского университета в 1877 г. Как военный медик Вельяминов участвовал в пяти войнах. Он познакомился с Александром III в 1886 г., будучи консультантом-хирургом в Красносельском военном госпитале во время летних лагерных сборов. Фактически царь сам выбрал и приблизил Вельяминова к себе, так как имел возможность убедиться в преданности и безукоризненной честности этого человека. Н. А. Вельяминова с санкции Александра III назначили инспектором Придворной медицинской части. В 1911–1912 гг. он стал начальником Императорской Военно-медицинской академии, в январе 1913 г. избран академиком. С. Ю. Витте в «Воспоминаниях» доброжелательно отозвался о деятельности Вельяминова в октябре 1894 г., когда в Ливадии умирал Александр III. Он писал: «Кроме Лейдена, который видел его величество не особенно часто, при императоре постоянно был лейб-медик, довольно известный хирург, Вельяминов, теперешний начальник Военно-медицинской академии. К этому Вельяминову император относился очень сочувственно. Вообще у государя к некоторым лицам были особенные симпатии и привязанности, и большей частью в своих симпатиях и привязанностях он не ошибался. Так вот и к Вельяминову император Александр III питал это чувство особой привязанности. Вельяминов постоянно ходил к государю в его помещение».
В Аничковом дворце постоянно проживал фельдшер Хрисанф Николаевич Чекувер (1831–1888). Когда в 1866 г. формировался придворный штат будущего Александра III, весьма влиятельные генералы Военно-медицинской академии (Х. Н. Чекувера рекомендовали заслуженный профессор академик И. В. Буяльский и начальник Медико-хирургической академии лейб-медик П. А. Наранович.) настоятельно рекомендовали Х. Н. Чекувера на вакантную должность придворного фельдшера. Непосредственный начальник по хирургической клинике Академии докладывал о Чекувере: «Состоя на службе фельдшером 11 год в это время он заведовал сперва терапевтическим отделением проф. Вейса, потом хирургическою госпитальною клиникою проф. Заболоцкого, откуда с начала учебного курса 1859 г. перешел в академическую хирургическую клинику, где до сих пор при всех трудных операционных больных находился единственным больничным помощником, сперва у проф. Рклицкого, Беккерса и Фаворского, а потом уже четвертый год при мне… О его опытности и знании дела, по сущей справедливости я могу только сказать, что слишком в 10 лет обширных служебных занятий я не знаю другого фельдшера, кто бы мог воспользоваться таким множеством уроков для практики и притом уроков клинических… что подобного Чекуверу больничного слугу нельзя не ценить во всех ведомствах». За 10 лет службы Чекувер получил 11 наград. В ноябре 1866 г. Г. И. Гирш утвердил кандидатуру 31-летнего Х. Н. Чекувера на вакантную должность придворного фельдшера. В 1868 г. Чекувер сдал экзамен на звание дантиста, а в годы Русско-турецкой войны (1877–1878 гг.) работал в госпитале Красного Креста, который курировала Мария Федоровна.
http://s9.uploads.ru/muSNd.jpg
Н. А. Вельяминов

Фельдшер Х. Н. Чекувер погиб в октябре 1888 г., во время крушения императорского поезда близ станции «Борки». По свидетельству современников, «это был человек старого преданного типа… к которому Государь оказывал более доверия, чем Гиршу, и “в тайне” с ним советовался».

Семейные врачи в семье Николая II

За 23 года правления Николая II у него было два домашних врача – унаследованный от отца Г. И. Гирш, занимавший должность лейб-хирурга с 1894 по 1907 г., и лейб-медик Е. С. Боткин – с 1907 по 1917 г. Конечно, наличие домашнего врача предполагало приглашение необходимых узких специалистов.
Если говорить о Г. И. Гирше в последние годы его профессиональной деятельности, то старого врача держали, как в дворянских семьях держали на покое старых слуг, ставших почти членами семьи. Гирша только изредка привлекали к его прямым обязанностям, поскольку Николай II и его супруга предпочитали использовать опыт узких специалистов, преимущественно Императорской Военно-медицинской академии. Г. И. Гирш определял гонорары своих коллег, мог порекомендовать того или иного узкого специалиста, он подписывал официальные медицинские бюллетени. В 1900-х гг. Г. И. Гирш воспринимался в обществе как «вечная фигура» придворной медицины.
Когда в 1907 г. Г. И. Гирш в силу возраста фактически не смог исполнять обязанности домашнего врача, некоторое время в этой роли подвизался врач Дворцового госпиталя – Фишер. Однако в силу ряда причин его придворная карьера не сложилась.
Что касается Евгения Сергеевича Боткина, то о его медицинской карьере написаны десятки книг. В еще большем числе книг о нем пишут как о верном слуге императорской семьи, разделившим ее судьбу до самого конца… Собственно, именно поэтому Е. С. Боткин, вполне обычный для своего времени врач, остался в памяти потомков.
После смерти Г. И. Гирша в марте 1907 г. должность домашнего врача большой семьи Николая II стала вакантной. Вопрос замещения этой должности был весьма непрост. С одной стороны, в медицинской среде продолжалась подспудная борьба между представителями «русской» и «немецкой» партий, а с другой стороны, в самой императорской семье существовали медицинские тайны, носившие политический характер. Поэтому человек, назначаемый на эту должность, должен был быть, безусловно, лоялен по отношению к царской семье.
О накале борьбы «за должность» наглядно свидетельствует письмо старшего врача Гатчинского госпиталя Придворной медицинской части Г. Г. Надеждина, направленное обер-гофмаршалу князю А. С. Долгорукову. Обвиняя инспектора Придворной медицинской части Н. А. Вельяминова в покровительстве «инородцам, особенно жидам», он пишет: «Я знаю, Вельяминов хочет посоветовать Государю лейб-хирурга, на место Гирша, своего протеже шведа Дидерихса, ничем ровно себя не заявившего. Тогда Вельяминов будет еще более властным, и уже без стеснения будет выгонять русских и заменять их жидами и поляками. Ваше Сиятельство! В этом великая опасность для русского дела! Не говоря о том, что влияние инородцев, жидов при Дворе усилится, может быть такой момент, когда это может кончиться страшной катастрофой для Царя, России и для русских! Неужели не возможно найти на эти, в высокой степени важные, посты русских врачей, преданных Царю и Родине? Несомненно, можно и даже должно! Ваше Сиятельство! Вы столь близко к престолу, у Вас обширные связи между сильнейшими русской аристократии: употребите все Ваши усилия, чтобы не совершилось это ужасное по своим последствиям дело». Что любопытно, кандидатом на вакантное место царского врача Г. Г. Надеждин предлагал себя и в качестве одного из аргументов приводил свою черносотенную деятельность: «В частности, я прошу о себе. За мою черносотенную деятельность и направленность, которая, конечно, известна пронырливым жидам, мне грозит серьезная опасность уже не от пули революционера, а от слуги Государя Инспектора».
Окончательный выбор домашнего врача был сделан императрицей Александрой Федоровной осенью 1907 г., когда у нее начались серьезные проблемы с сердцем. Вот как об этом вспоминала С. И. Тютчева: «Ко мне пришла очень взволнованная Анна Александровна Вырубова, впоследствии стяжавшая такую печальную известность в связи с Распутиным. Но в то время я была еще с ней в хороших отношениях. Она сказала мне, что императрица чувствует себя плохо, что к ней необходимо пригласить опытного врача и что она рекомендует Евгения Сергеевича Боткина (сына знаменитого клинициста), лечившего ее за год перед тем от брюшного тифа. „Вызовем его к императрице телеграммой за нашими подписями“, – предложила она. Я ответила, что без ведома и разрешения государя мы не имеем на это права, но что есть другой выход. Пусть Вырубова вызовет его к себе (она жила в Царском Селе), а когда он приедет, то спросим императрицу, не желает ли она его принять. Так и было сделано. С тех пор Боткин стал лечить императрицу, а через некоторое время был назначен лейб-медиком. Евгений Сергеевич был, безусловно, хороший врач, опытный и знающий, но ему недоставало твердости и решительности. Когда императрица не хотела исполнять его предписания, он не настаивал, а говорил как многие придворные: „Как будет угодно вашему величеству“».
Сама А. А. Вырубова писала об этом в мемуарах несколько иначе: «Выбор ее (императрицы. – И. З.) остановился на Е. С. Боткине, враче Георгиевской общины, которого она знала с Японской войны, – о знаменитости она и слышать не хотела. Императрица приказала мне позвать его к себе и передать ее волю. Доктор Боткин был очень скромный врач и не без смущения выслушал мои слова. Он начал с того, что положил Государыню на три месяца в постель, а потом совсем запретил ходить, так, что ее возили в кресле по саду. Доктор говорил, что она надорвала сердце, скрывая свое плохое самочувствие».
http://sg.uploads.ru/WpmMk.jpg
Е. С. Боткин

Дочь Е. С. Боткина излагает этот эпизод, определивший всю последующую жизнь и даже смерть врача, следующим образом: «Императрицу Александру Федоровну спросили, кого она желает пригласить, она сказала: „Боткина… Того, который был на войне“».
Надо отметить, что семейный врач был нужен прежде всего императрице, у которой к этому времени накопился ряд хронических заболеваний, и ей требовалось постоянное медицинское наблюдение. В числе прочих протежировала Е. С. Боткину его родственница, фрейлина императрицы О. Е. Бюцова. Николаю II, который физически был очень крепок, видимо, импонировало участие Е. С. Боткина в боевых действиях во время Русско-японской войны (1904–1905 гг.), а также то, что он был сыном знаменитого С. П. Боткина, который лечил царя в детстве и был лидером «русской» партии в медицине. Нельзя сбрасывать со счетов также то, что царь покровительствовал черносотенному движению в России. Видимо, сочетание этих, достаточно разнородных, причин привело к назначению Е. С. Боткина на должность домашнего врача семьи Николая II.
6 апреля 1908 г. обер-гофмаршал П. К. Бенкендорф направил министру Императорского двора В. Б. Фредериксу извещение, в котором сообщал, что императрица «желает, чтобы ко дню Св. Пасхи почетный лейб-медик Е. С. Боткин был бы назначен лейб-медиком, на место покойного Г. И. Гирша». 8 апреля 1908 г. В. Б. Фредерикс наложил резолюцию: «Высочайшее повеление исполнить». Назначение Е. С. Боткина состоялось 13 апреля 1908 г., содержание было определено в 10 000 руб. в год (5000 руб. жалованья и 5000 руб. столовых) при квартирном довольствии. До этого назначения жалованье Е. С. Боткина составляло 2280 руб. в год.
http://sh.uploads.ru/864Dn.jpg
Записка П. К. Бенкендорфа с распоряжением императрицы Александры Федоровны назначить Е. С. Боткина на должность лейб-медика. 6 апреля 1908 г.

Обязанности Боткина сводились к ежедневному контролю за состоянием здоровья членов императорской семьи и, прежде всего, за здоровьем императрицы. «Ее Величество принимала моего отца в начале 10 часа в спальне», – писала дочь Боткина. О том, что Е. С. Боткин «предназначался» для императрицы, косвенно свидетельствуют дневниковые записи Николая II, в которых домашний врач, как правило, фигурирует в качестве спутника императора в его пеших прогулках и купаниях. Впрочем, иногда помощь домашнего врача требовалась и Николаю II: «Утром за чтением бумаг Боткин делал мне массаж левого плеча, у меня сделался прострел» (11 августа 1910 г.).
http://sg.uploads.ru/YOpBD.jpg
Записная книжка Е. С. Боткина

Если говорить о каждодневной работе Е. С. Боткина с царственными пациентами, то некоторый материал дает сохранившаяся записная книжка доктора за 1913 г., в которой он ежедневно фиксировал результаты утренних осмотров. Как правило, записи отмечали неважное состояние императрицы: «Спала всего 1,5 часа, хотя ничего не болело» (19 января); «Государь вернулся из Берлина. С утра болела голова, к 4 часам стало так худо, что рвало. Затрудненное дыхание» (13 мая); «Боли в спине и ногах. Спала плохо, все больше на правом боку, очень болел крестец» (28 сентября). Наряду с этим, Е. С. Боткин записывал показания пульса, отмечал тоны сердца и результаты анализов.
http://s9.uploads.ru/RyaI3.jpg
Записи с 24 по 29 августа 1913 г. о состоянии здоровья членов императорской семьи

Е. С. Боткин неоднократно прибегал к горячим грязевым ваннам, которые назначал как императрице Александре Федоровне, так и наследнику. В 1913 г. Александра Федоровна прошла несколько курсов грязевых ванн. Следует подчеркнуть, что грязевые ванны были очень горячими. Так, проходя курс грязевых ванн в августе 1913 г., Александра Федоровна с трудом выдерживала по 12–14–17 минут и даже отказалась от одной из ванн. Как следует из записей, после одной из грязевых ванн врач зафиксировал учащение пульса, «малиновое» лицо. После первой ванны императрице стало так плохо, что потребовался холодный компресс на лоб, у неё начались головные боли. При этом в записной книжке Е. С. Боткина описываются тоны сердца, границы сердца, наполнение пульса (то есть подозревается сердечное заболевание), в записях даётся оценка психоэмоционального состояния и ночного сна (однократно назначался люминал). В качестве терапии императрица получала гранулы горицвета (адониса).
Присматривал Е. С. Боткин и за больным цесаревичем. В записях за 1913 г. отмечаются успешные результаты грязевых ванн «на левое бедро и колено», проведенных в августе 1913 г.
Тогда же, в августе 1913 г., Е. С. Боткину пришлось заниматься дочерьми императора. Как следует из записной книжки врача, у великой княжны Марии Николаевны в очередной раз болело ухо, с покраснением барабанной перепонки и болями в лобной пазухе, что характерно для наружного катарального отита, осложнившегося фронтитом (воспалением лобных пазух). В качестве лечения использовался раствор карболовой кислоты в глицерине, закапывавшийся в ухо.
У великой княжны Анастасии Николаевны [В записной книжке указан вес 11-летней Анастасии Николаевны – 1 пуд 29 фунтов, то есть около 30 кг.] была острая кишечная инфекция. Видимо, обезвоживание организма оказалось настолько серьёзным, что ребёнок принуждён был выпивать 6 1/2 чашек воды (приблизительно 1500 мл) за день. Это называется регидротацией – восполнение жидкости при ее потере. Как видим, должность домашнего врача не была синекурой, работы у Е. С. Боткина хватало.
Е. С. Боткин быстро стал своим в семье, его имя постоянно упоминается в переписке царя и царицы за 1914–1917 гг. И если до его назначения к императрице приглашалось достаточно много самых разных медиков, то, начиная с 1907–1908 гг., их визиты носят единичный характер. Приближение Е. С. Боткина к императорской семье повлияло и на его политические взгляды. Лили Ден свидетельствует, что «это был умный, либерально настроенный господин, и, хотя его политические воззрения расходились с идеологией монархистов, он настолько привязался к его Величеству, что позабыл свои прежние взгляды». Протопресвитер русской армии и флота о. Георгий Шавельский замечает, что при Е. С. Боткине в Ставке не вели разговоров, могущих каким-либо образом задеть царскую семью.
Надо отметить, что и Боткин избегал разговоров о состоянии здоровья своих пациентов, поскольку это была закрытая информация. Начальник канцелярии Министерства Императорского двора генерал А. Мосолов упоминает в мемуарах, что «Боткин был известен своей сдержанностью. Никому из свиты никогда не удалось узнать от него, чем была больна государыня и какому лечению следуют царица и наследник. Он был, безусловно, преданный их величествам слуга». Императрица, в силу особенности своего характера, была «закрытым» человеком и свои личные проблемы не стремилась выносить на всеобщее обсуждение. Она следила за собой, хорошо выглядела, и поэтому ее внешний вид вводил в заблуждение тех, кто не сталкивался с ней ежедневно. Дворцовый комендант В. Н. Воейков, описывая события марта 1914 г., писал, что, «благодаря цветущему виду императрицы, никто не хотел верить в ее болезнь сердца, и острили по поводу этого диагноза над лейб-медиком Е. С. Боткиным».

Цитируется по Зимин И.В. "Врачи двора Его Императорского Величества, или Как лечили царскую семью. Повседневная жизнь Российского императорского двора"

0


Вы здесь » Российская империя: новая история » Читальня » Медицина и здравоохранение