12 июня 1916 года стало переломным для истории России. Империя вышла из мировой войны и сосредоточилась на сохранении расшатавшихся было устоев власти. Революционные движения подверглись серьезным гонениям, династия Романовых сохранила престол. История приняла совершенно иной оборот.

Игровое время: игра приостановлена. Форум остро нуждается в соадмине. Обращаться в гостевую.

Гостевая внешности персонажи сюжет общие вопросы правила акции

Российская империя: новая история

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Российская империя: новая история » Небылицы въ лицахъ » Не пугай сокола вороной, не дразни волчицу мясом


Не пугай сокола вороной, не дразни волчицу мясом

Сообщений 1 страница 27 из 27

1


http://i75.fastpic.ru/big/2016/0405/f9/f97c075ae7575ed3493fe85bd4209af9.jpghttp://i75.fastpic.ru/big/2016/0405/e4/859e4f89535948d2030239cf98059ee4.gif
http://i75.fastpic.ru/big/2016/0405/cc/70fc912568bce8e4fa14fc19f226a3cc.gifhttp://i75.fastpic.ru/big/2016/0405/61/8429de6e22c51d2ae99ec18202d77661.jpg
http://i75.fastpic.ru/big/2016/0405/85/5cb87ead5783a99a8f2d071a16980385.jpghttp://i75.fastpic.ru/big/2016/0405/79/a818ae91844ec0a6d30816381a13dc79.gif
http://i75.fastpic.ru/big/2016/0405/c2/f95ee8df25b0def4c00e8f2c1d712ec2.gifhttp://i75.fastpic.ru/big/2016/0405/94/66af3523a823b187cc5863bc61268994.jpg

Наименование: Не пугай сокола вороной, не дразни волчицу мясом.
Дата, место события: случилось сие в год от сотворения мiра 6742-й, от Рождества Спасителя нашего Господа Иисуса Христа 1234-й, в лесах между Плесковым и Новагородом (по мотивам сериала "Дружина")
Участники: владычный дружний Финист "Сокол" (Аркадий Кирпичников), половецкая разбойница Марья Моревна (Майнура)
Сюжет: Нет спокою новеградскому люду, едва токмо смуты избежали –ан нет, опять чего-то шумят боярские роды, подковерничают, да не дремлют враги северной вольницы – развелась по густым лесам нечисть разномастная, шалит лихой народец, с самих степей пришла беда – жалости не ведает, силы чудной да страшной, красоты дикой, чужеземной. Где нынче сыскать защитников, окромя как под покровом Отца Небесного? Уж не взыщи, владыка Дома Святой Софии, яви нам хоробрую дружину твою! Могуч князь наш Ярослав Всеволодич, да везде не успеет, а тому, кто носит на себе знак Премудрости Господней и Чадолюбивая Матушка-Заступница все пути осветит!

0

2

Краткая история персонажа

Финист по прозванию "Сокол", гридин владычной дружины Дома святой Софии, стрелец.
Родился в Новеграде в 1201 году от Р.Х. (6709 от С.М.), и, собственно, это все, что известно о молчаливом гридине. Он и раньше-то был не разговорчив, а с тех пор, как несколько лет назад дал обет молчания, так и вовсе от людей отгородился. Его друг по службе богатырь Бус, тем не менее, уверяет любопытствующих, что причина подобного завета перед Богом кроется в чуде, когда Финисту удалось живым выбраться из огня, и с тех пор якобы сия стихия его не берет, потому как с нею,  а не с людьми говорить ему теперь привычно, но подробности сего события ему самому неведомы, а сам чуть ли не былинный герой, разумеется, ни слова не молвит ни за, ни против, что не мешает ему быть образцовым исполнителем, и нареканий со стороны воеводы Финисту получать не приходилось: прикажут – молча делает, не прикажут – не делает. Обычно располагается в скромном срубе, поставленном у Кривого моста, но бывает в нем редко, предпочитая проводить время в лесах, балуясь охотой в паре с ручным соколом. Один из надежнейших бойцов, он держится особняком от остальных и не принимает участия в общих дружинных забавах по проверке друг на друге силушки молодецкой, расходуя умения только в битве. Внешняя строгость не мешает Финисту ценить добрую шутку и самому порой позабавиться, не нарушая обета, о коем помнит он беспрестанно. Осторожен, наблюдателен, скуп на жесты, редко лезет на рожон сам, не считая случаев «пропадай, но товарища выручай». Каким образом нашел его владыка Спиридон, о том никому не сказывают, но принят стрелец был в дружину аккурат после страшного пожара 1232 года, испепелившего весь Словенский конец и оставившего Великому Новагороду тысячи трупов, как сгоревших, так и утопших, ибо великое множество несчастных пыталось спастись от огня в реке Волхов. С тех пор без него, как без рук: наипаче прочего владеет луком и равных ему в сём искусстве сыщется немного, оттуда Финист и получил свое прозвище - от его стрел, как от клюва хищника, редкая добыча уйдет. Будучи воином по службе и призванию, он не ограничивает свои умения одним оружием и прекрасно справляется как с легким одноручным мечом, так и с боевыми ножами. Сокол ему – отдельный помощник. Птица, что подобрана им была совершенным птенцом,  оказалась дюже понятливая и привязчивая, сколько ни выпускал, всё обратно возвращалась. Стала животина ему, будто пес ручной: по пятам летает, за собой зовет, беду завсегда учует, словно и не звериной душой обладает, а еще чуть-чуть и языком человечьим заговорит. Так и живет Финист: от боя до охоты, от охоты до молчаливой молитвы, от молитвы опять до боя, и иной жизни с виду не желает, тем паче, что владыка щедр к своим служилым, а уж что творится у него в голове и на сердце, то не чужого ума дело. Как и вся дружина ходит в восприемниках у детей другого воина дружины Дома Святой Софии – вполне семейного огнищанина Кургана.

Одет как обычно:

Свернутый текст

http://i80.fastpic.ru/big/2016/0718/0f/0c27cb84c5e94fc65c7e5658b7b1e60f.jpg

«Трясеся земля, въ пятъкъ по велицѣ дни 5 недѣли, въ обѣдъ, а иніи уже бяху отъобѣдали...». Чернец, склонившийся над крупным листом пергамена, старательно выводил по нему аккуратным четким полууставным почерком букву за буквой. Помещение, маленькое, тесное, темное, насквозь пропахло чадом, и монах периодически откидывался назад, задыхаясь от кашля и прикрывая рот перепачканными чернилами пальцами, дабы не забрызгать грешными слюнями свой тяжкий труд. Стать писцом при библиотеке святой Софии урожденному смердовому сына помогла удача, и теперь держался он за нее крепко, стараясь угодить прилежанием и трудолюбием. Работы хватало: переписать надобно было еще множество летописных трудов, и чем ближе подходили они к нынешним дням, тем скучнее становились. Походы Олега и Святослава более будоражили ум недавнего послушника, нежели методичное описание природных явлений, но жаловаться не на что, всяко лучше, нежели истомляющий труд в Хутыни. У черноризца с младых лет более душа к слову лежала, и своей любознательностью крепко допекал он монастрыских обитателей, здесь же никто не мешал ему всецело отдаваться любимому делу. «Того же лѣта быша знаменiа много: солнце претворися яко мѣсяць, и поиде солнце къ востоку до часа».
- Досифей! – в коморку, согнувшись в три погибели, заглянул придверник Офоня. – Там до тебя дело есть, шибко сурьезное. Уж собралися внизу: и с обители твоей ктой-то пожаловал, и владыка сам со своим воеводою…
- С чего сякый шум? – опасливо перекрестился на закопченную иконку в углу искомый, пытаясь вспомнить, где и как бы мог он огорчить новаградские духовные власти. Сам отрок был не пакостливого ндрава, да только по неуклюжести зачастую доставлял всем беспокойства, за что был неоднократно наказуем. Так ничего и не вспомнив, писец поднялся с места и прижимая к груди подрагивающие от усталости руки, покорно последовал за придверником. Вся его тщедушная фигура, облаченная в старый, потертый и покрытый пылью подрясник, с узким лицом и жиденькой бородкой, готовая принять любую кару, вызывала самые разные вариации чувств: от жалости до брезгливости, в зависимости от того, какими дарами наградил Господь сердце смотрящего. У гридиня владычной дружины Финиста появившийся во дворе Досифей не вызывал никаких чувств. Утро едва успело вступить в свои права, как за ним прислали с указанием явиться на Архиепископский Двор, где уже собрались главные действующие лица всей суматохи: владыка Новгородский Спиридон1, воевода Годун и мрачный рослый незнакомец в монашеском клобуке, в коем легко узнавался бывший неревский боярин Вячеслав Прокшинич, принявший схиму в Хутынской обители под именем Варлаама2 и со временем возглавившим ее. К тому времени, как у деревянных палат духовного кормильца вольного города появился Финист, стороны, кажется, пришли к определенному взаимопониманию. Воевода скупо изложил суть дела едва прибывшему младшему дружнему. Хутынскому насельнику надобно в качестве дара направить три бочки меда в плесковский Мирожский монастырь да передать письмо с поклоном тамошнему пастырю. Поручить же игумену сию почетную миссию некому, все чернецы оказались при делах. Опять же путь не то чтобы неблизкий,  да места – опасные. Бают, будто некая Марья Моревна никому проходу не дает, все обозы опустошает, вот и призадумался Варлаам, пока Промыслом Божиим не пришла ему в голову мысль, что в Новаграде есть еще один питомец обители, чье отсутствие никому не помешает, и, более того, доброе дело, наконец, толком довершит, но в одиночку его пускать себе дороже. Досифей в собственных рукавах путается, об свои же ноги спотыкается, отнуду ему сопровождающие нужны, дабы не случилось какого лиха. Годун был готов поднять всю дружину, что пастырю обители показалось излишними мерами: и здесь, в Новеграде защита нужна, на княжьих не всегда положиться можно, и церкви самой более прилично уповать на защиту вышнюю, а ежели рындами окружиться, то сие значит страх показать, а так можно и на всю округу испугу навесть. Воевода в отличие от духовного лица привык уповать равно и на Божью помощь, и на самого себя, и никакие меры предосторожности лишними не считал. Все же, в итоге, короткая дорога по основному торговому тракту, наличие всего трех малопривлекательных для разбоя бочек и смурного Досифея при них в качестве доводов взяли верх, и оставалось выбрать одного сопровождающего, коий бы помог соблюсти в целости и письмо, и дары. Ежели же по пути Досифей убьется по природной глупости, так оно и не мудрено будет. Жребий пал на Финист, для коего хутынская забота должна была стать прогулкой по ему привычным лесам. Хмурясь, Годун наказал на рожон не лезть и в случае чего слать в Детинец сокола за подмогой. Гридин молча кивнул, и с характерным спокойствием дождался прибытия чернеца, выведенного под утренние лучи солнца из тьмы библиотеки храма Святой Софии придверником. Писец в отличие от дружнего воспринял весть с куда большим трагизмом. Он заламывал руки, лепетал про свои труды, коии завершить ему следовало в самые скорые сроки, но один взгляд владыки дал понять, что в священном служении  малых дел нет, и монаху следует сбираться в дорогу. Финист взирал на всю сцену не шевелясь и не меняя позы. Терпеливо дождавшись, когда скорбящий Досифей, оглядываясь на телегу с бочками, поплетется обратно в свою келию, с врученным от игумена берестяным свитком с вислой печатью обители в руках, гридин вопросительно глянул на воеводу и, получив кивком согласие удалиться, прежде чем заняться самому подготовкой к следованию в Плесков, освятился владычным благословением. Далее все у Финиста шло по обыкновению: тул на плечо, налучье в руки, нож и короткий меч в ножнах на пояс, перекреститься на купола святой Софии да можно выступать. У спутника его, наоборот, все валилось из рук, и ждать Досифея у проездных ворот пришлось с добрый час. Наконец, бодрая кобылка, три бочки меда, чернец с самым несчастным и замученным видом человека, лишившегося всех своих родственников, ладная, поскрипывающая телега и следом за ними неспешным шагом идущий дружний покинули Новаград. День был в самом разгаре и не обещал непогоды: солнце припекало затылки, на ярко-синем – любимом цвете Богородицы - небе не проплывало ни единой белой рваной кучи облаков. Финист, приложив козырьком ладонь ко лбу, разглядел в выси плавный полет закадычного друга. Добро. Где углядит напасть, то даст знать.
________________
1 и 2 - исторические персоны

0

3

Некраткая история персонажа)

Майнура, дочь Мэргэн Бекташ-бея, на Руси известная, как Марья Моревна, разбойница и наемница.
Родилась в степях Северского Донца, во владениях коша Осеней, Дешт-и-Кыпчак (Половецкая Степь).
Отец - Мэргэн Бекташ-бека – один из приближенных хана Юрия Кончаковича; мать – Улмас (до брака - Умила).
В лето 6713 года от сотворения мира доверенное лицо хана Юрия Кончаковича исполнило одно из самых важных поручений своего повелителя: доставил величайшее сокровище рода Осеня – ханскую дочь в далекий Переяславль, дабы стала она женой державшего там стол князя Ярослава Всеволодовича. Одну девицу увез, а другую привез. Вернулся Мэргэн Бекташ-бек с зазнобой: приглянулась ему красавица из русов. По своей, не по своей ли воле приехала она –то неведомо было, да так в прошлом и осталось, только стала Умила откликаться на Улмас и зажила в ауле женою достойного воина. Но недолго длилось семейное счастие, жизнь новая стала в тягость молодой жене, зачахла она и, наконец, оставила супруга, успев вырастить ему дочь. Шесть вёсен минуло к тому времени Майнуре, с детства слышавшей и речь русскую, и половецкий говор, оттого оба их родными считает. Уже тогда славной защитницей коша обещала стать девочка. Бойко она сидела в седле, твердой рукою спускала тетиву – вся в отца пошла, и нравом неприступным такоже. Выдать бы ее, строптивую замуж, пока в девках не засиделась, так не до того было. Случилась величайшая напасть на землях половецких – привели монгольские орды темники Тэмуджин-хана и стонала степь от топота копыт их. Братия русские в помощь поспешили кипчакским родичам своим по жёнам и свершилось страшное побоище на реке Калке. Все полегли. Не стало хана Юрия. Не стало Мэргэн-бея. Дурные вести привезли в юрту его дочери. Будто пал он пронзенный в шею стрелою самого Джэбэ-нойона. С тех пор нечасто берет Майнура в руки лук, горькой памятью наполняет он ее сердце. Пришло зло на равнины придонские, рассеялись роды, кто куда: кто на службу новым пришлым ханам, кто ушел дальше на запад и север в поисках лучшей доли. Началась иная жизнь и для дочери погибшего воина. Не смогла она пойти под захватчиков, семьи ее лишивших, подалась в Переяславль – искать материнские корни. Всяко помирать легче, когда есть родная кровь. Пусть не примут, так может хоть найдет рядышком место – свой кусок хлеба заслуживать. С трудом добралась Майнура до южного града русов, перебиваясь охотою да мелкими поручениями, что по дороге встречались, только ждало ее разочарование. Никто об Умиле слыхом не слыхивал, разве что старик один подсказал: ежели вез Мэргэн невесту князю, то и себе жену приглядел среди окружения княжьего, то бишь искать надобно среди старшей дружины Ярослава Всеволодовича, давно как занявшего новгородский стол. Долгий путь ждал половчанку на север, никакого имущества при себе не было у нее, кроме лука,  ножей да коня единственного, а идти нелегко придется, сам бы Бату-хан поостерегся лезти в болота вязкие да леса глухие. Но делать нечего –все равно податься некуда, а там ежели монгольских орд нет, так и легче жить станется, нежели в южных княжествах, находящихся под угрозой вражьих набегов. Добрая мысль не всегда к добру приводит. В черниговских землях наткнулась как-то Майнура на разбойничью шайку, дележом добычи занятую. Пока отбивалась, всех уложила –квелые они были, малохольные, а товар ладный оказался: меха да украшения. Жалко стало добро терять, да и сама уже поизносилась. Тут-то и выяснилось, что один душегубец недобитый был, он и подмаслился к степнячке, побожился, что знает, где товар сбыть, да пообещал на других таких же затейников навести. Мол, рука у нее твердая, глаз меткий, потянется за ней ушедший на вольные хлеба народец. Что было делать? Шибко уж нужда замучила странницу. Так и заключилась сделка, но с условием: едва дойдут до Великого Новгорода, там их дороги разойдутся, а пока принялась шалить половчанка по черниговским да смоленским местам. Не было от нее спокою другому охотнику до чужого живота. И не только ему! Как ни повезет мечник собранную дань в стольный град, али купец при обозах - налетят ироды, все отнимут, отберут, да во главе еще и с бабою смуглою. Одного только придерживалась принципа Майнура – тех, кто оружие не поднимал, убивать запрещала. Товар отобрать одно, а резать, как скот, обывателя –другое. Но уж ежели воин попадется, то спуску не давала. Верили кочевники –что всяк убитый тобою, прислуживать тебе станет  в ином мире, и тем более чести, ежели муж сильный оказывался. Слух впереди степнячки бежал, ею всякого путника пугать стали, но имя ее –непривычное уху русов – быстро иным стало. Марьей Моревной прозывать Майнуру начали, и вот уж показались на пути лихой шайки межи новгородские, а стало не по себе половчанке. Как теперь ей вновь возвернуться к прежней жизни? Как в град войти, ежели по всем княжествам велено ее со товарищи придать смерти верной, дабы честному люду вольготнее дышалось? Да и разбойничики обеспокоились – тут места глухие, хоть и богатые на купеческую рать, и ежели на югах после татар защитников народных слегка поубавилось, то в сих землях еще  есть каленое железо, коим смутьянов выжигают, и князь силен, и посадник не дремлет… Вот намедни и владычная дружина Соловья-разбойника с его молодцами одолела, да на суд в Господин Великий Новгород доставила…
Майнура представляет собой нередкий для своих мест пример смешения множество кровей в одних венах. У отца ее были монгольские корни, мать – коренная славянка, а, в итоге, получилась своеобразная дочь степей, глядя на которую так сразу и не скажешь, откуда ведет она свое происхождение. Синие большие русские глаза уместились вместе с большеватым для ее узкого лица кончиком носа, не сильно портя общее впечатление, но порождая смутное чувство, будто несоединимое слилось в ней в приятную композицию. Выпирающие скулы, пухлые, широкие губы и загорелая под горячим солнцем кожа выдает в половчанке ее степные корни, но в то же время нет в ней тяжести и грузности женщин ее рода. Длинная шея, узкие плечи и гибкий стан явно не были тем отпечатком, который накладывает кочевая кровь на детей своих. От крепких, кряжестых степнячек достались ей разве что крутые широкие бедра да почти животная выносливость. Темные длинные волосы, что лошадиный хвост, она перехватывает косицами на затылке, дабы не лезли в глаза. Имеет множественные белесые шрамы  по телу от скользящих клинковых ударов, ссадины и синяки –не в счет. Походка у нее быстрая, но при сём тихо ступает, будто змея брюхом траву приминает
Какой может быть характер у женщины с юных лет занятой войной и выживанием? Явно, что не доброжелательным. Скрытна, подозрительна, злопамятная, что неудивительно, когда вокруг тебя одни разбойничьи морды, а убить тебя может безнаказанно всяк, кто пожелает. Сама зазря кровь не пускает, но ежели вынудит жизнь, то жалости не будет ни дитю, ни старику. Читать-писать не умеет, то бишь, безграмотна, потому берет не умом, а хитростью. Может без стыда ударить в спину, придерживаясь принципа «лучше я, чем меня»; ради спасения своей шкуры никакими методами не чурается, и все же не чужда чувству благодарности, способна по достоинству оценить оказанную помощь. Помимо родного наречия может сносно изъясняться с монгольским племенем и русинами. Отличная наездница, как и все половцы, коии как с трех лет взбираются на коней, так и в последний путь уходят в их компании, будучи захороненными в одном кургане. Владеет традиционным для своего происхождения оружием: луком, саблей, боевыми ножами. По причине легкости в обращении предпочитает последние. Исповедует традиционное для кочевников поклонение богу Тенгри вперемешку с родовыми суевериям, связанными с духами предков, тотемными животными и прочими привычными для диких племен  простыми постулатами. Тем не менее, любознательна, и при случае с интересом знакомится с обычаями «инородцев». Легкий и ловкий боец, она быстро зарабатывает зыбкий авторитет силой и так же легко от него отказывается, предпочитая держаться в стороне от людей, хотя и зачастую приходится заключать временные дружественные союзы с разномастными шайками. До денег и славы не жадная. За местью не бегает, но ежели случай подвернется - не упустит.

Внешность:

http://i79.fastpic.ru/big/2016/0718/d8/a9f42cae43737f0f6723e79190147fd8.jpg

одета (без головного убора), только поношеннее и погрязнее

http://i80.fastpic.ru/big/2016/0718/f0/1411b5e2a96a22bccf34b813951fbcf0.jpg

Нет, худые здесь места, злокозненные. Леса стеной встают - на коне не разбежишься, а разбежишься –так прямиком в трясину угодишь, всюду, куда ни кинься, болото на болоте сидит да болотом погоняет. Холодно, тянет со всюду тиной, неба не видать, солнышко – и того реже. Не привыкла к подобному степнячка, ей подавай вольницу бескрайнюю, чтобы с гиканьем гнать скакуна прытью до самого синего горизонта, да только кончились те блаженные времена, отощала Майнура, будто кормящая волчица, недаром животное сие почитаемо у кипчаков из роды в род. Лиходеев, что с нею разбойничали, в пути поубавилось – кто сам не захотел менять родные юга на опасные новеградские земли и отстал, кто пал в бою за попытку отобрать чужой товар, так что остались при половчанке самые лютые, те, кому терять нечего и сам черт не брат. Проплутав первое время почем зря да потеряв несколько пропащих душ в вонючих топях, и, наконец, свернув западнее, приметила она торговые пути, вот тут стало житье у шайки веселее. Княжья дружина да ратники местные, хоть и здоровые, что буй-туры, но к наскокам непривычные, а Майнура дело свое знает, долго следит, долго ведет, и будто снег на голову сваливается, налетит с диким криком во главе своих подельников, отберет, отнимет, да и тут же сгинет, ищи- свищи ее по глухим лесам! Вот с такими же, как она, добытчиками дело было посложнее, народец здесь злой, шатунистый, приходится держать ухо востро. Свои так-то – тоже не чарка с солодом, спать приходится в пол глаза и слушать во все уши, как бы не придушили ночью. Подобные мысли который день одолевали степянчку, а сейчас особенно – когда все нет «клёва», и со скуки начинают ворчать лиходеи. Один Щока, тот самый выживший малохольный из первого ею изувеченного сборища, взявшийся помогать да товар сбывать, неустанно балагурил и хохотал над своими шутками, вороша угли в костре. Наконец, он надоел даже терпеливой половчанке, зябко кутавшейся в волчью шкуру, не смотря на теплый для северных земель день, и был направлен подозорить за трактом – не почуется ли где скрип колес купеческого обоза? Неплохо бы уже размяться, развеяться… Вернулся Щока на удивление быстро, глазки бегают, встревожен, как заяц, каскыра (тюркск. волк) почуявший – не сразу удалось и разговорить! Лишь после щедрой затрещины отошел!
- А я-то чаво? Я ничаво! – потирая ушибленный затылок, жалобно завыл лишеник. – Нам и без того всем несдобровать! Добегались! По наши души рыскают, точно дрУжины, али ратники… черт их пойми! Неспешненько гуляют себе тудой-сюдой… тудой-сюдой… ждут, значится… Рожи –во, во плечах сажени такие, што по три меня на выю усадить можно, все одеты, аки схимники, да я ж не дурень, чай, зрю, што все оружно, так во всех местах и выпират, так и выпират…
- Чего у них выпират?! – загоготала вся шайка, и лишь поднятый вверх кулак Майнуры заставил их замолчать.
- И уймища же их! - продолжил вещать Щока, ненадолго задумавшись. –Ажно стока! –он дважды показал раскрытые ладони с растопыренными пальцами. – Все, отпрыгалися воробушки! Ой, отрыгнутся нам вдовьи слезки! За нами, видать, послали! Уж точно без правды обойдутся, тут же и порешат, и сляжем во сыру землю без християнского обряду!
- Чэго брэшэшь, как пьос на погостэ? Ajva (древнетюркск. междометие отвращения, негодования, что-то вроде "тьфу"), - половчанка сплюнула на землю, демонстрируя крайнюю степень презрения. – С чэго прывидылось, будто по нам?
- А по кто ж? – опешил Щока. – Кто ж еще в сих местах проказит? Токмо мы! Всех поразогнали, одни ныне… одинешеньки, как перст! – разбойник принялся метаться и рвать на себе и без того драный, грязный ворот. Майнура дернула плечом и вернулась обратно на расстеленную у костра грязную шкуру, продолжив усердно точить ножи.
- Tamu qapuγïn ačar tavar. Nęgü tẹr ešidgil abučqa sözi (древенетюркск. Ценности открывают врата в ад. Слушай, что говорит пословица), - проверяя пальцем острие, не спеша произнесла половчанка.
- Чавой? – перестал метаться Щока. – Марья-апа (древнетрюкск. apa - мать), а мы ж по-твойски не разумеем,  -подольстил он скудным знанием степного наречия.
- Нэча была лыходэить, йежли смэрти забойалса, - укрепив ножи у пояса, Майнура, зло сощурившись, глянула на полыхающее пламя. Тяжкое, душное молчание повисло в воздухе. Явно не по себе стало ее разбойничкам от таких вестей, да только терять нечего: голова всего одна, коли скатится с плеч, то так тому и быть. Боги, чай, тоже не полоумные, как Щока, сами ведают, кого прибрать, а кому пожить, тут уж судьбою все подавно решено. – Что ж, - звонко «чокнула» словом, будто причмокнула губами, степнячка. – Пойдем, глянэм, кто хоробрица в моем краэ удумал. Собирайтэсь. Всэ. Да тихо, тихо ступайтэ. Обойдэм вокруг, - она обрисовала руками круг, постепенно сближая сложенные лодочкой ладони. – В круг возьмьом, а там поглядым, чэго стоют новэградские вои.
- А ежели владычные? - вжал голову в плечи Щока. – Они ж самого Соловушку того…
- Да что ты со своыми владычными пристал?! – зло зашипела Майнура. – Как дытя малоэ! Abačï kẹldi! Abačï kẹldi! (древнетюркск. Смотри, пугало(бука, страшилище) придёт)!) – передразнила она тонкий голос убогого. – Йежли онэ умный, как ты баэшь, то нэ стали б посерёд тропы ставать да ждать! Давно бы… süηügin ačdïmïz (древнетюркск. проложили путь копьями), - половчанка встала на ноги и, ткнув пальцы в рот, свистнула, привлекая внимание той части шайки, что отдыхала чуть поодаль.
- Марьюшка-матушка, я ж ни словечка не…, - Щока не договорил, жалобно взвизгнув, когда «атаманша» ухватила его за ухо.
– Вэди, кажи своих багатуров (тюркск. богатырей).

0

4

Битый час Финист слушал Досифея. С виду заморенный чернец оказался горазд трепать языком. Соскучившись по людскому обществу писец принялся излагать дружнему всю свою горькую жизнь, начиная с того, как бачко его «вдаша в научение грамоте, и, божиею благодатью, изучися писанию книжнаго чтения». Из Сокола собеседник был неважный, что ничуть не смущало добровольного затворника Софийской библиотеки, а ратный, наоборот, хмурился все более, уповая на молодость черноризца, предвещавшую краткость его рассказа о себе, пусть и изрядно расцвеченную витиеватою речью. Но надежда гридина развеялась прахом по ветру, ибо, едва закончив собственное жизнеописание, Досифей принялся просвещать путника обо всем им прочитанном, искренне веруя в богоугодность подобного занятия. Дружний шел с левого края от телеги, положив тул и налучье на сено рядом с бочками, тяжело и душно пахнувших медом. Время от времени, когда кобыла по недосмотру увлекшегося чернеца сильно забирала в сторону, Финист ускорял шаг и, взявшись за гуж, выправлял шаг лошади, похлопывая ее по холке. Животрепещущее повествование о том, как кто-то из святителей северных земель «был въ единой нощи из Новаграда во Иеросалиме граде и пакы возратися в великий Новъград тое же нощи», оседлав беса, мало занимало его. Сумрачный лес становился все глуше, и плотные ряды деревьев скрыли солнце высокими макушками, что означало потерю из виду друга-сокола. Хищнику здесь будет сложно маневрировать, и помощник из него выйдет ладный, еже спустится ниже. На сей счет у птицы, видимо, имелось иное мнение, и различить ее полет Финист уже не мог, как бы он ни щурился, пытаясь разобрать рваные голубые куски неба сквозь черно-зеленые высоты. Значит, полагаться стоит на себя, тем паче, что чутье воя, привыкшее за версту угадывать добрую драку, ныне свербило ноющим беспокойством. На всякий случай гридин неспешными движениями извлек лук и проверил тугость тетивы, не меняя скорости хода, дабы не запугать и без того убогого писца: как бы заикой не остался, або, хуже того, не преставился со страху. Приготовления оказались не лишними: едва телега совершила поворот по дороге, петляющей между ограничивающими видимость зарослями, прямо посерёд оной расположилось пятеро мужей, облеченных в схимничье одеяние и, тем не менее, вельми слабо напоминающих монастырских насельников. Финист, вытянув руку в сторону, взял Досифея за плечо, дабы тот притормозил кобылку. Писец, не будь круглым дураком, сам сообразил, чем дело пахнет, и поспешно натянул на себя вожжи. Лошадь, беспокойно прядая ушами, остановилась и покосилась глазом на Сокола, как бы вопрошая - не стоит ли вернуться домой? Дружний сам не считал зазорным отступить при численном преимуществе, но к таковому случаю наличие всего пятерых рыл не относилось. Его беспокоило другое, потому как вкладывая тетиву в ушко древка, он ощущал спиной, как с двух сторон, таясь между деревьями, подкрадывается недружественная подмога, а сколько их там – тьма либо два доходяги – поди еще разбери! Финист не спешил стрелять, полагаясь на благоразумие «засадников»: три бочки не стоят пролитой крови, а ее здесь попортится немало – должны видеть, что имею дело не со тщедушным смердом. «Схимники» не спешили кидаться в бой, но и в намерениях их сомнений не оставалось. Гремя кольчугами и пошучивая, они освобождались от ненужной им теперь маскировки, демонстрируя прекрасное вооружение и крепкую броню, за коии не одну десятку гривен отдано, и, поигрывая отточенной сталью, направились на встречу путникам. Теперь явно было, что к случайным лиходеям сии лбы не относятся. Все как один рослые, не первый раз мечи да булавы в руках держат – явно кто-то щедро заплатил наемникам. Понять бы аще за что? Сам Сокол столь серьезных недругов, вроде, не имел, Досифей – тем паче не мог возбуждать людскую зависть. Оставались мед, кобыла, телега и грамота игумену Мирожского монастыря. Путем несложных умозаключений Финист пришел к выводу, что охотятся за последней, следовательно, Варлаам утаил на Владычном дворе всей правды о сём поручении, и сомнения воеводы оказались вполне обоснованными. Годун более часто, чем прочие дружние, по статусу сходившийся с высшими сановными властями Новеграда и окрестностей, не зря не имел веры ни к одному из них, чуя переменчивую боярскую натуру. Теперь поздно сокрушаться об опрометчивости. Сокол поднял дугу, готовясь оттянуть тетиву.
- Здравы будьте, странничики, -  насмешливо громыхнул голос одного из наемников, давшего знак всем остановиться. – Исполать тебе, владычный. Али не признал старого друже?
Финисту достаточно было одного взгляда на изувеченное шрамами, бритое на немецкий манер, лицо, дабы вспомнить события двухлетней давности, когда бывший новеградский тысяцкий Борис Негочевич1 в очередной раз учудил пакость супротив северной вольницы, утвердившись со своими сторонниками, прозванной Борисовой чадью во Плескове, до тех пор пока плесковчане при поддержке новеградских воев не изгнали все предательское племя прочь. На время Борис затаился, а опосля продался немцам, обещая проложить им дорогу к вотчине святой Софии, да в прошлом лете дойти с незваными гостями смог лишь до Изборска, откуда и был изгнан с позором. С тех пор Негочевич затих, и вот, значит, опять решил ввязаться бедовой головой в новаградские дела.
- Ты, Сокол, лук-то опусти, - продолжил возглавлявший Борисову чадь Завид, коего, как поганую змею, не брали ни меч, ни стрела: он отовсюду уходил, паскуда, изворачиваясь истинно ползучим гадом. – Сотоварищи мои тебя быстрее со спины истыкают. Будешь, аки ёж лесной, - последнее предупреждение было не лишним. Значит, и сам Финист не ошибся, почуяв засаду с обеих сторон дороги.

_______________________

1 - историческая персона

0

5

Молодцы Майнуры свое дело знали. Все дюже мордатые, но ежели надо по траве проползти, да сучка не задеть, то выполнят и о сём беспокойство никакого нет! Вот и нынче: обошли кругом чернецов, а те и ухом не ведут. Степнячка лежала на пузе в мокрой, непросохшей после вчерашнего дождя траве и морщилась, едва приподнимая голову над старой корягой – отовсюду тянуло сыростью, запах сей не переводился в новеградских лесах и прочно въедался в одёжу, кожу и в самое сердце, наполняя его какой-то отчаянной покорностью неизбежному. Так и хотелось упасть на колени и, раскинув руки в стороны, кричать до хрипоты, до судороги в горле: «Бир Тенгри! Бир Тенгри!» (прим. "Бир Тенгри!" -" [клянусь] богом единым!" - произносится тюрками при случившейся с ними несправедливости либо несчастии, глядя в небо). Она давно не верила, что Небеса ниспошлют ей помощь, а вот проораться от безысходной грязи, покрывшей жизнь гордой дочери славного багатура с ног до головы, хотелось каждый раз, когда половчанка оставалась один на один с собственными мыслями. Потому-то и брало ее еще большее зло, когда видела она таких вот сытых да здоровых детин, пышущих изобильным довольством.
- Ждут когой-та, - раздался рядом на земле знакомый задушенный шепот. Щоку не смущала вязкая грязь заболоченных лесов. –Наши их обошли обло, так они уж и сами окрест разбежалися, особливо у того вон гбежа, не нас, значится ищут…
- И мы подождом, - Майнура, чуть прищурившись, следила за происходящим. – Кароша рать, ладна рать. Добрый товар сторожат. Нэ уйду бэз дабычы, - на душе у нее стало куда веселее. Раз не за ними охотятся, то еще удастся поозоровать.
-Матушка, не по зубам нам сие угощение, -осторожно заметил разбойник. – Зело люты на вид, разворотят нам рыла.
- У нас говорят: «Qara bulïtïγ jel ačar» (древнетюрк. "Черные тучи ветер развеет"). Вот и будь вэтром, - степнячка нащупала у пояса рукоять одного из ножей. Щока на сей раз промолчал, не стал напоминать, что не разумеет иных наречий, кроме родного новеградского. Долго ждать не пришлось, но, к удивлению разбойничьей атаманши, на дороге показался не купеческий обоз, а одинокая, еле живая телега, коюю и ожидали схимники, тут же поскидавшие монашеские клобуки и обнажив разномастное оружие.
- Ой, не к добру! Не к добру, матушка! Говорил же – попадем, как кур в ощип! Вон, глянь-ка, дружний, что черноризца стережет, ни дать ни взять - владычный! Ой, Марьюшка, не лезти бы нам на рожон, не ровён час, посшибают рога! – залепетал Щока, в то время как половчанка с интересом следила за происходящими на дороге событиями. Новеградский вой не заробел пред целой ордою оружних, лук его рука держит крепко, умело, ей и отсюда видать, что дуга не на простого стрельца сготовлена, тетива натянута, будто струна, не каждый с нее стрелу в цель направить сможет.
- А ты чэго желал за лыходэйство? Ačïγ ajaγ (древнетюркс. "Подарки и почести")? - произнесла Майнура, чуть приподнимаясь над землею на руках и пытаясь прислушаться к тому, о чем ведут речь на дороге, но ни словечка не услыхала. – Ol meni ‘ã qíldī (древнетрюкск. "Он удивил меня"). Рус лыбо смэл, как арол, либо бэрэжот цэнность, дастойную ačunčï (древнетрюкск. владыка мира)... кагана по-вашэму... велего хана, - тихо вжикнуло извлекаемое из ножен лезвие. – Выбора нэт, Щока.
Выбора действительно не было. Разбойничье племя заскучало в лесах, либо надо дать им размяться, либо следующим утром можно не проснуться. Даже если у путников с собой не имелось ничего ценного, достаточно было той добычи, кояя достанется от подкарауливавших их наемников  - кольчуги, оружие, сапоги из хорошей выделанной кожи, наконец.  С диким гортанным криком подскочила Майнура с мокрой травы, на ходу вынимая второй широкий нож: таким и с медведя шкуру снять, что загривок почесать. Стрелою слетела она с пригорка, и, оттолкнувшись ногами от земли, запрыгнула на спину ближайшему детине, вонзив с размаху лезвие в непокрытую железными кольцами шею, там, где сходится голова с хребтом, и тут же выдернула нож обратно, отпрыгнув в сторону, ибо из разодранной артерии хлестанула кровь. Все ее действия уложились в несколько моментально промелькнувших мгновений, но сигнал был подан: весь лес вокруг превратился в орущее, лающее руганью поле брани. Сидевшим в засаде стрельцам наемников уже было не до подкарауливаемых новеградцев, хотя и стоит отдать им должное: мужи быстро пришли в себя, не смотря на внезапность нападения, и понеслась лютая сеча, беспощадная да жестокая. Рвались сухожилия, дробились кости, отсеченные пальцы, куски ушей и плоти, выбитые зубы щедро усеивали влажную, чавкающую почву, заливаемую горячею рудою. Любила Майнура сей горячий танец смерти, когда рядом мелькают клинки, желая оставить на коже очередную отметину, летают каленые стрелы - вот-вот разорвут хрипящие от натуги легкие, вот-вот жизнь утечет алым ручьем сквозь пальцы, а в невидящих глазах застынет чистая гладь неба! Все забывала половчанка в яростном бою, только тогда и ликовало сердце, только тогда и была она вновь потомком степных воинов, вольных, свободных, сильных… Ловкость каждый раз выручала ее, и маневренность противопоставляла она любому воинскому опыту и недюжинной силе. Но на сей раз оказалось все не так просто. Майнура ощутила, как начинает выдыхаться, мышцы ныли от бесконечных уверток, прыжков, подныриваний, а странные вои, хоть и несли потери, но хорошая выучка и вооружение давали им серьезное преимущество, и шайка таяла куда быстрее, нежели их вороги. Степнячка уже получила насколько скользящих ударов мечом, и кровь густо бежала по плечам грязного кафтана. Загнанная спиной к дереву, она попыталась остановить атаку, уведя одним из ножей клинок в сторону, но ей попросту не хватило силы, и верный друг был выбит из рук, унырнув в траву. Оставался еще один нож, но вместо того, чтобы попытаться ухитриться резануть им хотя бы по глазам, Майнура со злости, сжав кулак, просто саданула костяшками по толстой морде детины. Тот, ошалев, отступил в сторону, тут бы и бежать ей в лес из последних сил, да не успела степнячка и сделать шаг в сторону, как кто-то схватил ее за роскошный хвост, намотав его на руку.
- Вот поганое семя! – прогремел голос над ухом, оттянув ее голову назад. Половчанка зашипела от боли и  попыталась, изогнувшись, лягнуть мучителя, и кажется удачно попала тому между ног, потому как послушался страшный ор, но вместо того, чтобы оказаться на свободе, ее с силой приложили лицом о ближайшее дерево. Перед глазами поползли черные пятна и, хлюпнув расквашенным носом, Майнура обмякла, сползая на землю и теряя сознание от боли.

0

6

Не смотря на угрозу, Финист не собирался опускать лук. Одну стрелу он  успеет отправить в полет, и Завид должен понимать, что ее берегут для него. К сожалению, большего он, скорее всего, сделать для Досифея не сможет, посему писарю придется продержаться одному до прихода помощи -  занеже сокол почует беду, лишь бы не было слишком поздно. Пока гридин прикидывал возможность размещения стрельцов за его спиной, в надежде успеть уйти из зоны поражения абы на первые пару мгновений, а там, Бог даст, Борисовой чади придется несладко, драка успела начаться и без его участия. Из лесу с гиканьем выскочила худая, будто жердь, девица, судя по смуглому, скуластому лицу и неместному наряду - явно степных кровей. Догадываться об ее намерениях не пришлось, оголодалой волчицей она кинулась на ближайшего к ней наемника, и лезвие ножа, молнией блеснувшее на солнце, отправило его на тот свет. Дружний не стал строить догадок о том, кто вдруг решился помочь ему – и без того ясно, что байки о степной лиходейке Марье Моревне оказались явью. К худу ли сие абы к добру - думать некогда, нужно успеть воспользоваться предоставленной возможностью, тем паче, что девица не одна припожаловала, с гостями, позарившись на одну ей ведомую добычу. В начавшейся бойне он, прицельно расстреляв с десяток стрел в сторону крутого оврага, уходящего вниз от дороги в самый лес, схватил оробевшего Досифея за шиворот, силком стянул его с телеги, и, бросив лук на сене, принялся мечом прокладывать себе относительно расчищенную собственными выстрелами дорогу. Чернец висел на плече обмякшей обузой, хорошо хоть тощ был софийский затворник и шибко не задерживал скорый ход Финиста. Да самой границы оврага оставались считанные шаги – еще немного, и родные места укроют от погони. Болота здесь на каждом шагу готовы сожрать неосторожного странника, особо не разбегаешься. Завид, кажется, подумал о подобном же, занеже его рык с требованием остановить хитрых новеградцев разнесся чуть ли не по всему лесу. Несколько предприимчивых наемников, отбившись от грабастиков, понеслись наперерез владычным посланникам. Сокол колебался не долго. Отцепив от себя трясшегося осиновым листом чернеца, гридин мощным толчком отправил его вниз под откос в самый овраг, уповая на то, что тому хватит ума уйти в глубь чащи, пока он пытается задержать борисовых прихвостней. Ежели, разумеется, не побьется в полете об деревья. Дружний мечом владел хуже, нежели луком, но и в сём умении он был достойным противником. Клинки скрежетали о кольчуги, взвизгивали при ударе друг о друга. Наконец, Финист ушел из-под удара одного, с замахом перерубив супротивнику запястье и успев прикрыться его могучей тушей от новых атак. Наемник, рассеченный своими же, упал вперед с глухим стоном, и к удаче Сокола меч еще одного застрял в мертвеце. Оставалось не дать возможность вернуть хозяину его оружие, что вой и сделал, нанеся сразу рубящий удар по голове. Вокруг стояла густая завеса из криков, лязга и чавкающих звуков отсекаемого тела. Пот и чужая кровь заливали глаза. В пылу драки гридин не сразу заметил, как далеко отошел от заветного оврага, и попытался прорваться к нему вновь. На сей раз Завид оказался расторопнее: наскочил со спины, и дружнему опустилась на затылок булава. В голове сразу потемнело, липкая кровь потекла по шее на спину. Финист покачнулся и упал на одно колено, успев опереться на вошедший в землю лезвием меч. Завид не стал дожидаться, пока гридин придет в себя и следом наотмашь ударил того рукоятью в висок. Мир качнулся, померк полностью, обратившись в ночь и, дабы Соколу жизнь медом не казалась, приподнявшись, земля ударила его по лицу. Новеградец не мог сказать, сколько времени прошло, пока он находился без сознания, но раз солнце еще лезет в глаза, значит, не так и много. Он лежал лицом в жидкой от дождя земле, и посему, проморгавшись, попытался перевернуться на бок, и чудом не застонал от злой, едкой боли ломившей все тело до самой макушки. Данный им обет следовало соблюдать в любых условиях, и Финист с трудом заставил себя отвлечься от бьющих ему по голове невидимых молотов. Жив – и то ладно. Не впервой в передряге быть. У него вся служба Дому святой Софии на хождение до смерти походит. Повернуться на бок удалось не сразу – связанные за спиной запястья почти онемели от крепко стянутой веревки, зато ноги свободны. Гридин не сразу понял, с чего подобная милость, и лишь когда вытер о траву стекавшую со лба на глаза кровь, заметил рядом с собою валяющиеся сапоги. И кольчуги нет, одна рубаха. Значит, искали у него при себе грамоту. Ошибся Завид, мыслил, оже дружний идет, то и бересту он сохранять будет, а не убогий схимник. Теперь время потрачено, коли Досифей не оплошает, не видать Борису сей вести. Другое дивно: с чего в живых оставили? Сокол огляделся и про себя отметил, что находится на поляне, видимо, на прежнем стане наемников, не далеко от места засады. Выжившая рать латала себя после знатной перепалки. Тщедушная фигура писца среди них не наблюдалась, посему надежда тому на спасение есть, да и ему сдаваться рано. Заметив пришедшего в себя гридина, проходивший мимо детина от души ударил его ногой под живот. Финист поморщился, сжав челюсти до желавков на скулах.
- Чего Завид ждет? – буркнул другой, оборачивая тряпицей оставшуюся без пары пальцев руку. – Тюкнуть его и дело с концом.
- Завид без тебя, мудрого, разберется, - огрызнулся еще один, сидевший у костра. – Ежели его взял и девку, значит, надо.
- За девку я и не спорю, - осклабился оставшийся без пальцев ратник. – Уж утеху-то мы заработали! Злая колотовка! Ух как Коробу-то руду пустила! Охнуть не успели!
- Связать их надо вместе. Легче приглядывать будет, - наемник, пнувший дружнего, рывком поднял пленника на ноги, дернув вверх за затекшие и ставшие неживыми руки. – А ты, владычный, смотрю, не из болтливых. Али бахвалиться удумал? Так мы из тебя все вытрясем. Завид и не таким языки развязывал.
- Молчи, лободырный, коли не ведаешь, - зло буркнул закончивший перевязку наемник. – То ж Сокол. Он обет принес, бают, с огнем и зверем говорит, темь с людом речь не может.
- По мне хучь сокол, хучь тетерев. Аще мне Завид только добро даст, я его выть научу. Все кости переломаю. Скольких положил, вымесок! - пообещал детина, толчками сопровождая Финиста до присвоенной наемниками телеги, где на сене лежала с закрытыми глазами и связанная по рукам и ногам та самая выскочившая из леса степнячка. Борисова чадь ее не пощадила, по лицу Марьи Моревны растекались потеки крови.  Хоть бы на бок повернули, захлебнуться может. Пинки под колена заставили гридина опуститься на землю. Дружний молча повиновался, пытаясь справиться с нараставшим комом боли, и украдкой поглядывал по сторонам, оценивая размах выпавшей недоли. Завида в стане не было, зато среди сваленного в кучу оружия заметно выделялся соколов лук. Ежели руки не отнимутся с такими хлебосольными хозяевами, еще постреляет.
- Пригляди за ним, - детина кивнул на новеградца кому-то из соратников и, подойдя к телеге, с силой хлестанул пленницу по щеке. – Будя сладко спать, стервь.

0

7

Майнура не спешила открывать глаза, хотя давно очнулась. Прежде чем выдавать себя, ей хотелось понять, где она находится и что происходит? Первым делом степнячка осторожно попробовала шевельнуть руками да ногами: э, нет, не получается, крепко связали, пёсьи дети! Прислушавшись к окружающим ее звукам, пленница скоро догадалась о своем положении: попалась в плен кипчакская волчица, сильнее оказались неведомые ратники. Но кручиниться некогда, выбираться надобно. Лежит она, похоже что, на деревянном настиле, едва прикрытым тяжело пахнувшим сеном, успевшим напитаться влаги от сырого болотного воздуха. Перевернуться бы, тем паче, что в носоглотку неприятно стекает кровь из разбитого носа, еще чуть-чуть, и она закашляется ею, но выдавать себя пока не хотелось. На всякий случай, Майнура навострила уши, прислушиваясь к отрывистой речи воев, и не зря! В полонянниках, помимо нее, оказался дружний, коего так опасался Щока. От любопытства степнячка едва не распахнула глаза, уж шибко хотелось ей поближе разглядеть новеградского багатура, но, вспомнив, что тут же неосторожно обратит на себя внимание, продолжила внимать грубой речи наемников, а они - ой как много поведали! И имя назвали владычного, и то, какой чудной обет он дал. Для половецкой язычницы сие было в диво. Много она слышала и от матери сказаний о подвигах веры, что творят восточные христиане, и сама дочь бека не раз видала, как принимали крещение соплеменники ее, пораженные чудесами и силою духа русских «братьев», но сама сторонилась вникать в дела духовные, ей бряцанье оружие куда как ближе. Да и ежели говорить, не таясь, о другом задумалась Майнура: увидала она себе прямой путь в Новеград. Надо токмо помочь дружнему унести отсюда ноги, а опосля просить замолвить слово за нее перед княжьим судом, но для сего надо бы поближе ко владычному подобраться, и тут сами ратники невольно помочь ей решились. Небольшого ума сии вои, ежели решили, будто связанным вместе сбежать тяжче! В сём деле, наоборот, без помощи не обойтись. Разбойница не успела обрадоваться подобному повороту событий, как получила удар по и без того разбитому лицу. Степнячка жалобно взвизгнула и открыла глаза. Здоровый, поперек себя шире, муж, сгреб ее с телеги и швырнул на землю. Майнура чудом не встретилась лицом с грязью, успев выставить вперед вместе связанные руки и согнув колени, на коии и пришелся удар. Не много было чести в том, дабы стоять перед победителем на четвереньках, и она, зло сощурившись, зашипела кошкой.
- Вякни мне тут, - перед разбитым носом оказался пудовый кулак, и половчанка присмирела, сразу сделав кроткий вид.
- Ай, нэкарашо, - заискивающим тоном начала лепетать пленница, едва шевеля разбитыми и опухшими губами.- Нэкарашо… sözün söksä jalηuq ačïtsa tilin (древнетюрк. когда человек ругает словами и огорчает  языком). Jazuqluγ kišitin kẹčürẓä jazuq (древнетюрк. следует прощать проступки провинившихся людей).
- Ну-ка реки по понятному,  -кулак успел размахнуться, а Майнура зажмуриться в ожидании новой затрещины, но ничего не случилось. Откуда-то со стороны костра буркнул усталый голос: - Да ничего она путнего не проскулила, так… жалится.
- А ты откель ведаешь? -удивился здоровяк, успокаиваясь и принимаясь за связывание обоих ятников вместе.
- В половецком полоне, почитай, два лета отбыл, - ответ прозвучал тоном, подразумевающем, что более о сём речь не станут. Наемник не стал спорить, крепко затягивая узлы, прочно соединившие степнячку с дружним спина к спине, причем Майнура оказалась настолько ниже, что упиралась затылком новеградскому вою в шею. Напоследок, проверив прочность пут на руках и ногах пленников, детина удалился поближе к костру, и Майнура не замедлила воспользоваться полученным шансом, тем паче, что сидеть на земле было сыро и мокро, да и стрелец был не особо чистым и сухим.
- Слухай, владычный, - быстро зашептала она, повернув голову на бок. – В сапогэ у мэня нож запрятан. Чуйу на мэсте он. Мнэ б извэрнуться, да эго вытасчит, а ты ладно шырок. Собой прыкрой, дабы не увыдали.
Не став дожидаться ответа, коего все равно бы не последовало, половчанка принялась осторожно сдвигать ногу голенищем поближе к связанным рукам. Она пыхтела и сопела, как роющаяся в листве барсучиха, и когда кончики пальцев вдруг коснулись деревянной рукояти, Майнура едва вскрикнула от доброй удачи, ниспосланной духами-предками. Но верно говорят старики: "bajat [ḥ]ükmikä qoḍ qamuγ išlärig öḍi kẹlẓä ödkün ačar" ("оставь все дела на волю бога, время их придет — и решат [их] своевременно"), потому как заторопилась разбойница, и нож, вспорхнув, выскочил из рук в сторону. Хорошо хоть упал в густую траву, ежели и заметят наемники его, то не сразу. Половчанка тут же притихла и замерла. Одно радует: Сокол обет молчания дал, теперь хоть в слух не обругает ее, а вот ей надобно ему как-то объяснить, с чего вдруг попытка их побега внезапно приостановилась. Степнячка с перепугу не сразу и вспомнила новеградскую речь. Ей себя надобно было с толком показать, а теперь пойди, докажи, что ты не курица!
- Я тэбе, рус, одну дурну вэсть скажу, только сразу нэ кручыньса. Нож я выроныла, но нэ так чтобы далэко. Ежели дожывом до сумэрэк, то попробуйу ызвэрнуться и достать эго, - Майнура сплюнула на землю, стекающую в рот кровь, и всхлипнула разбитым носом. Наконец-то на нее накатила смертельная усталость до дрожи в пальцах. Степнячка не могучий багатур – не может воевать без сна и роздыха, а теперь до вечера делать нечего, так почему бы не вздремнуть?
- Из тэба баюн нэладный, скучно, - половчанка зевнула. – Cпать буду. Растолкай, как стэмнээт, или когда рэшат нам головы резать, - половчанка принялась копошиться, поудобнее устраиваясь на месте. Повернув голову на бок, она прижалась щекой к спине дружнего, и спустя несколько минут, ее дыхание стало тихим и мерным, как будто ночевала Майнура в отцовской юрте, а не в мокром лесу, накрепко связанная наемниками.

0

8

Финист никогда не отличался особым любопытством и ныне всего лишь хмурым быстрым взглядом окинул прозываемую Марьей Моревной то ли девицу, то ли жену, - так сразу и не разберешь. Мытарства ее не украсили: растрепанная, аки кликуша, с ликом заправского кулачного бойца только вернувшегося в расхристанном виде с Великого моста, и посему грозная татица, наводившая страх на весь окрест, угадывалась в ней с трудом. Обаче дружний не привык полагаться на зыбкость первого впечатления – ежели хоть и на мизинец в ней есть всего, о чем баяли насмерть перепуганные гости на торгу, то она себя еще покажет. У него же другая забота. Надобно выбираться и разыскать Досифея, прежде чем его найдет Завид. Размышляя о возможных путях освобождения, Сокол пропустил мимо ушей начало сцены, произошедшей между разбойницей и наемником, а вот едва она заговорила чуждой речью – стрельцу то в диво стало. Значит, не брешет молва, и с далеких краев сюда занесло Марью Моревну. Кто-то за спиной владычного мрачным тоном перетолмачил ее непонятное гортанное бормотание, попутно заметив, что пленница молвила половецким языком. Так далеко кочевьё никогда не забиралось, видимо, в степях совсем худо стало им житье, раз подались в северные земли. Впрочем, то не его забота. Вся татьба одинаково заканчивает: гибнет либо от рук своих же, либо попадается в руки местным и тогда с них снимают голову, не глядя на причины, погнавшие люд искать легкой наживы. С другой стороны, Финисту оно и лучше, дабы время от времени Борисова чадь отвлекалась на половчанку, занеже дружний был занят тем, что напрягая и расслабляя мышцы на руках, он пытался уменьшить натяжение узла. Едва между запястьями окажется хотя бы небольшой задел, появится возможность высвободить руки. Сокол успел достичь определенных успехов в незримой глазу борьбе с веревкой, когда все попытки пришлось прекратить, и вытерпеть очередное неудобство. Теперь спина к спине с ним находилась накрепко привязанная половчанка. Ее длинные колючие волосы, ниспадавшие лошадиным хвостом, щекотали дружнего сквозь рубаху, и он невольно пытался отстраниться, в надежде увеличить насколько возможно расстояние между ними. В отличие от Финиста девица отличалась беспокойным нравом и тут же обратилась к сотоварищу по недоле, демонстрируя то ли остроухость, то ли необычные для обитательницы лесов знания – как бы то ни было, в Соколе она уверенно опознала дружнего Дома святой Софии. Жёны, они хоть половчанки, хоть московитянки, хоть жительницы Новагорода, везде были одинаковы: от них прибавлялось лишней суеты. У владычнего сия забота осложнялась необходимостью соблюдать обет, и он не имел возможности возразить вынужденной союзнице, иначе как энергично помотав головой из стороны в сторону – жест, коий бы она все равно не заметила. Для успокоения совести Финист утешил себя тем обстоятельством, что аже бы он и привел множество доказательств необходимости сидеть смирно до сумерек, абы не привлекать лишнего внимания, девице было бы, судя по ее прыткости, все как о стенку горох. Помочь ей извлечь нож из голенища было задачей немыслимой. При всем желании Сокол не сумел бы прикрыть собою столь очевидные попытки выбраться из пенькового плена: чужеземная Марья ерзала и шебуршилась столь неистово, что, казалось, в округе не должно было остаться ни одной живой души, не привлеченной подозрительным шорохом, но им обоим повезло: наемники, не ожидавшие лютой сечи и ошарашенные потерями, зализывали раны, мало обращая внимание на пленников. Неожиданно возня прекратилась, а девица затихла. Судя по тому, что путы так и не ослабли, из ее затеи ничего хорошего не вышло. Предположение дружнего подтвердила сама половчанка, легко переменив, словно рукавом взмахнув, свое желание бежать немедля, променяв его на отдых, чем еще более подивила новгородца. Дюже чудная степная поросль ему попалась! Ладно хоть так! Пусть лучше спит, нежели очередную затею придумывает. От ее неуклюжести все же случилась польза – связывавшая их веревка была уже не так натянута, и стрелец продолжил не спеша шевелить запястьями и пальцами, ослабляя пеньку. Торопиться некуда, до вечера время есть. Вернее, оно будет, аже Досифей не попадется Завиду. Молить надобно Софию-Премудрость Божию об укрытии от расправы раба Божия – непутевого чернеца. Пока жив писарь, жив будет и дружний. Верный пес Негочевича без добычи не останется. Главное, ныне не разбудить придремавшую чуть не у него на плече Марью Моревну, не то опять одолеет ее зуд вершить ненужные в их положении подвиги.

0

9

Некоторое время Майнура спала, ничего не ощущая, но, как будто какая-то сила дернула ее проснуться. Уже начинало смеркаться, а они еще живы, значит, Тенгри, Отец-Небо, пока милует свою дочь. До темна нечего и думать пытаться дотянуться до ножа. Она, на всякий случай, бросила взгляд в траву, там, где должно было лежать лезвие, и матовый блеск подтвердил, что ее намерения еще могут исполниться. Решив остаток вечера подремать, ибо неизвестно, чем закончится сегодняшняя беспокойная ночь, половчанка попыталась вновь воспользоваться спиной новгородца. Она и так устраивалась, и эдак, но никак не могла уложить голову: дружний то пытался отодвинуться, то шевелил руками, мешая степнячке. Майнура сердито засопела: вот и пытайся потом спасти неблагодарного руса! Едва удержавшись, дабы не высказать вслух свое недовольство, степнячка прикусила себе язык. Не удержишь гнева – не найдешь союзника. Не найдешь союзника – не видать тебе достойной жизни, так и станешь мыкаться по лихолесью, пока не сгинешь в топях аль от шального топора. В то, что она закончит жизнь здесь, от рук неведомых ей воев, половчанка не верила. Не для того, Тенгри-Небо ее от тэмуджинской рати уберег, чрез все земли русов провел до самого севера, дабы здесь на далекой чужбине приняла она позорную смерть. Майнура твердо верила, что предки не позволят ей упокоиться, пока не найдет она свою родную кровь, ибо невозможно человеку без рода быти, а пока задача перед ней стоит простая – выжить.
- Нэ вэртися, хоть в полонэ посыды покойна, - сердито буркнула половчанка. – Что за новэградэц мнэ попался? Iki neηkä artuq ačïr mẹn bu kün (древнетрюк. «я сегодня печалюсь очень из-за двух вещей»): ни выспаться с ным, ни слова молвыть,- и, опустив голову на грудь, тихо засопела, доглядывая дальше свои беспокойные сны. А веки отяжеляли вечно одни те же картины кровавой дикой кутерьмы, будто все несется, спешит куда-то, повсюду дико ржут перепуганные кони, и горячий ветер жжет, щипает глаза, заставляет жмуриться до боли. Рядом слышится лязг оружия, вслепую степнячка пытается увернуться, избежать встречи с чужим клинком, а где-то над ухом неведомый голос хрипло грохочет: «Bu tüš tẹg ačuntïn özüη tẹrk köčär!» (древнетюрк. «Скоро ты откочуешь из этого мира, подобного сну!»). Страх сковывает Майнуру, замораживает ее ноги, ей бы убежать, да не может сдвинуться с места. Слезы сами собой наворачиваются на глаза, губы шепчут воззвания Бессмертному Вечному Небу: «Seziksiẓ bir-oq sẹn aj mẹηü aču…» (древнетрюк. «Поистине, ты ведь един, о Вечный Отец…»), и вдруг сквозь весь этот бешеный ураган раздается знакомый свист, и совсем рядом вжикнула чья-то стрела, с силою вонзилась в землю, взметнув вверх золотистый песок. Одним разом все смолкло, тишина стала такая, будто умерло все живое, и никого нет в целом свете, кроме нее одной. Сжимается сердце у половчанки, склоняется она над древком и тут же отшатывается назад, ибо на ней ведомые ей метки, метки Джэбэ-нойона, убийцы отца ее… Майнура проснулась тут же и вскинула голову. Дернулась, словно стоял перед нею монгольский темник. Только нет никого. Лишь тьма новгородского леса да яркие звезды глядят на скрытую сумерками поляну. Все, нет больше времени ждать. Ежели живы, значит, пришла пора выбираться. Степнячка осторожно потянулась сапогом в ту сторону, где должен был лежать ее нож, как трава внезапно шелохнулась. Наемница едва не вскрикнула, но успела прикусить в кровь губу, а для пущего спокойствия от души пнула подозрительное место. В траве тихо засипело, и над ней показалась знакомая рожа, коюю она и без лунного света опознать бы смогла. Щока держался за челюсть, стараясь не взвыть от боли, и старательно прижимал указательный палец к губам. В милости нынче у богов Майнура! Мало, что выжил доходяка, так еще и за ней вернулся!
- Готовьщся, владычный, - тихо прошептала половчанка, повернув голову на бок и толкая локтем в бок «соседа». – Скоро бежать нам надобно будет, пуще, нежелы ты стрэлы пускаешь…, - не став ничего более разъяснять, дабы не привлечь лишнего внимания, дочь степей молча кивнула Щоке в заросший зверобоем и мхом куст. Но бывалому грабастику и не надо было подсказывать – сам приметил сиротливо брошенный нож, - и ползком, не отрывая брюха от земли, он тихохонько подполз к пленникам. Только когда путы спали с запястья, Майнура поняла, почему дружний мешал ей спать. Ежели бы не ослабил он пеньку, то к сему часу они бы оба давно без рук остались: застоявшаяся кровь не сразу побежала бы вновь в посиневшие конечности. Но сейчас не время в благодарностях, рассыпаться. Уходить надобно! Степнячка, оглядевшись и не видя среди дремлющих наемников угрозы, поползла вслед за Щокой за телегу, а оттуда, пригибаясь, уже легко помчалась прочь. Ежели новеградец не дурак, то не отстанет. Пробежав некоторое расстояние, она остановилась, отдышаться и оперлась рукой о поваленное дерево. Щока привалился тут же, задыхаясь и сплевывая слюну на землю.

0

10

Не потревожить дикую половчанку не удалось, как Финист ни старался. Она пробудилась и тут же принялась шипеть змеёю, выражая недовольство всем сразу. Разумеется, ответить дружний ничего ей не мог, и потому с терпением человека, привыкшего к неудобствам, связанным с принятием обета молчания, продолжил ослаблять путы: нельзя было дать крови застояться. Одновременно стрелец прислушивался к обрывкам разговоров наемников. От того, как быстро вернется Завид, будет зависеть длина жизни самого новгородца, но время шло, а его все не было. Видать, по крепкой нужде затребовался ему тщедушный дьяк, вернее, послание в Мирожский монастырь. Что ж там может быть начертано, раз сама «Борисова чадь», не жалея сил, рыскает в его поисках? Да и Досифей удивил: с виду ни рыба, ни мясо, и в раки не годится, а по лесной глухомани прячется зело ловко, ежели не сгинул в каких топях. Время шло, уже начало смеркаться, а Завид не возвращался, и тут было от чего воспрять духом. Под покровом ночи сбежать из-под негодного присмотра, дело нехитрое, а вот где опосля искать потерю – еще та забота! С наступлением сумерек очнулась еще одна финистова «печаль». Марье Моревне никак не сиделось на месте и вместо облегчения участи обоих пленных, она вновь принялась пытаться высвободиться, действуя в одиночку. Скорее всего, ей не давал покоя выпавший нож. Владычный, не имея возможности, обратиться к половчанке напрямую, был вынужден терпеливо ждать, когда у нее вновь иссякнут силы на бесполезные попытки добраться до лезвия. Кажется, она умудрилась наткнуться на змею, ибо движения за спиной Сокола приняли излишне ретивый характер но ему уж было не до суматошной иноземки. Между деревьями замелькало знакомое бледное лиц – было от чего потерять дар речи, ежели бы Финист и без того им не пользовался: дьяк, за коим лютейшие наемники Негочевича скачут по болотам, выбрался прямиком в само змеиное логовище. Спутник дружнего, тем временем, принялся показывать малопонятные знаки руками, и вой с трудом, но все же разобрал, что хотел передать ему посол до Плескова. Теперь стало ясно, отчего так дергалась, будто ужаленная, половчанка. Дьяк не токмо сумел увильнуть от погони, так аще себе товарища наitk да вернуkcz за владычным мужем. И смех, и грех! Кого ж теперь, получается, к кому для охранения приставили? В минуту сей не самой лестной для него думы к новгородцу обратилась и Марья Моревна, подтвердив его догадки. Бежать им придется, тут спору нет, но прежде надобно бы забрать с собою то, что наемникам не принадлежит, тем паче, без оружия в лесу делать нечего. Девица же, не став пытать более судьбу, исчезла, едва пенька спала с запястьев, а Финист не торопился, хотя следом за иноземкой в сумраке пропало и лицо Досифея. Выждав некоторое время, дабы случайный шорох, наведенный уходящими, не привлек лишнего внимания, дружний бесшумно, выверяя каждый шаг, подкрался к сваленному в общую кучу оружию и аккуратно извлек брошенный с боку лук. К удаче гридина, колчан с некоторым запасом стрел расположился тут же, и не составило труда прибрать и его к рукам, вместе с одним из крепких ножей с широким лезвием. Пригодится в подарок Марье, не зубами же ей ворога теперь грызть. Двигаясь столь же осторожно, рысьей походкой дружний добрался до телеги, ограничивавшей стоянку «Борисовой чади» и теперь уже поспешил покинуть малогостеприимное общество бывших новгородцов и прибившегося к ним сброда. Следовать за половчанкой труда не составила, она ломилась сквозь кусты по прямой, как буй-тур, и не надо было тут особых знаний Вышеня, дабы понять, куда она проследовала. По дороге Финист подобрал Досифея, теперь трусившего следом за дружним, приподняв полы подрясника и вздрагивая от любого внезапного шума. Вскорости оба набрели на отдыхавшую от бестолковой беготни половчанку, а вместе с ней и на тщедушного мужичка по наружности явно не благонравного жития. Гридин, остановившись возле чужедальной Марьи, протянул ей ножны из бересты с торчащей наружу рукоятью ножа. Другой рукой, держащей рукоять лука, он указал в сторону лагеря наемников, а затем на тропу, на коей стоял.
- Дружний речёт, мол, уходить надобно, - еле всхлипнув задушенным шепотом, произнес Досифей. - Увидят потерю, по следам найдут, - как и когда дьяк научился разбирать скупые жесты владычного, для него осталось тайной, но то и к лучшему – не придется несколько раз показывать на одно и то же, дожидаясь пока спутники дойдут своим умом.
- Мы до Плескова путь держим, -по своему почину продолжил Досифей. – Там защиту сыскать можно. Вам нонче тяжко будет. Сии ироды зело ополчилися супротив и нас, и вас, - он замялся, но продолжил. – Будя вместе дойдем, просить игумена Мирожского монастыря за вас стану.

0

11

Когда легкие перестали трепетать, как крылья пойманной птицы, Майнура подняла голову и встревожено огляделась по сторонам: не проспать бы погоню, но пока не слышно, дабы трещали ветви и шуршала листва под ногами русских воев.
- Господь-Вседержитель со святыми мучениками, - тяжело пыхтел рядом Щока. – Уберегли… Не отдали на поругание… иже еси… как там далее-то?... Ох, замолю, замолю все грехи, будет мне скитаться, - продолжил он заунывным шепотом.
- Нэ стони, аки баба, - шикнула на него степнячка, озадаченная тем, что рядом не оказалось дружнего. - И бэз того тошно!
Неужто он попался по глупости какой? Вернуться ли ей, дабы попытаться спасти новеградца вновь, иль не пытать и без того не завидную долю? Пока половчанка металась мыслями, потеря сама нашлась, да еще по дороге прихватила кого-то.
- Досифей, - на всякий случай, подсказал Щока. – Вроде дьяк, что в телеге сидел, кою у дорожки караулили душегубы. Мы с ним аккурат нос к носу столкнулися, кады убегли. Я ему и подмог чутка. Сказывает, будто его ищут ироды.
- А чэго ж вэрталися тогда? – Майнура сощурила синие глаза, окидывая статную фигуру приближавшегося владычного.
- Да куда ж я без тебя, матушка? – заскулил Щока, подольстившись. – Пропаду ведь! Да и Досифей извелся – мол, нельзя бросать дружнего, уж шибко осерчает Владыка, да и ему без воя рядом итить боязно. Так вот и развернули дорогу.
- На Бога уповать надобно, а не на мэня, - степянчка невольно расправила плечи и вскинула вверх нос. Нечего вою пред воем побитой овцою выглядеть. - Adam-mu činnu malaiq barčanϊηkϊ raχmanϊ (древнетюрк. "люди ли, духи, ангелы — Он милосерден ко всем). Мы уж вас заждалысь, - бросила она подошедшим.
Владычный остановился рядом с Майнурой, из-за чего она невольно отступила на шаг назад. Когда оба сидели спина к спине, он не казался настолько статным. Протянутые ножны и вовсе смутили наемницу. С чего ей такие дары вдруг на голову свалились? Он ее не ведает, и, тем не менее, не боится доверить ей оружие, хотя мог бы и заподозрить «атаманшу» в дурных помыслах. Иль уже решился доверять ей, опосля совместного побега? Вызнать бы, так все равно ж ни слова не молвит! Поколебавшись, половчанка «гостинец» приняла и, проверив - достойное ли лезвие сокрыто в бересте, она, удовлетворенно кивнув, привесила ножны к поясу. Не успела степнячка в ответ держать слово благодарственное, как вступился говорить чернец. Знак, поданный молчаливым владычным, она и без дьяка поняла, чай, не дура простоволосая. Удивительно только, что и Досифей не глупее ее: дрожит, как осиновый лист, а голова соображает здраво, и речет, будто по-писаному. Так на то и грамотный! А ей неведомо как поведать надобно о том, что ищет она материнскую родню и  ей помощь потребна –да не плесковская, а новгородская! Али промолчать покамест? А уж когда отляжет напасть, тогда и покаяться? Некоторое время Майнура колебалась, не ведая, какое решение ей принять - пойти ли на хитрость иль сказать как есть, от чистого сердца? Когда не знаешь, как будет лучше поступить, то иди середкою: ни нашим, ни вашим.
- Бэз подмоги нам нынчэ нэ обойтысь, - согласно тряхнула хвостом волос степнячка. – Но и вам нэсладко станэтся, эжэли найдут вас душэгубцы. Дойдйом до Плэскова, а там уж рэшим, как друг друга благодарыть, - половчанка хитро прищурилась, оглядев обоих новгородцев. – Щока, пока я бэз памяти была, куда нас утащыли? В коэй сторонэ Плэсков?
Малохольный грабастик, излазивший все местные пути-дороги, повертел головой, почесал затылок, пригляделся к стволу дерева и, махнув следовать за собой, заспешил, продираясь сквозь сплетения кустов, едва различимые в густой темноте. Майнура не стала вопрошать, верное ли направление избрал соратник по разбойничьему искусству, ибо, обделив его всем, чем можно, природа наградила лиходея завидным чутьем. Степнячка, положив руку на рукоять ножа, поспешила следом, стараясь не отставать. Помимо наемников, тут еще водились и другие любители поживиться чужим животом, не считая дикого зверья, кое с перепугу али с голодухи может кидануться. И все же чувство опасности после побега притупилось, и она не знала, как справиться с нахлынувшим любопытством. Вот бы поспрашивать задыхающегося рядом от бега дьяка, с чего дружний столь странный обет дал, и давно ль он при владыке обретается, знает ли князя али бояр? Неуместность расспросов ныне останавливала половчанку, что не мешало ей часто оглядываться на воя и его спутника, якобы для убеждения, будто оба не отстали. Внезапно впереди показалась спина стоявшего на месте Щоки. Майнура замедлила ход.
- Что нэ так? – обратилась она шепотом к проводнику, хотя по стойкому запаху застоялой воды и сама поняла, в чем дело. Болота. Их тут, будто ковыля в степи, - безбрежное море. Идти в темноте по трясинам – дело не самое мудрое…

0

12

Почином к началу совместного горемыкания стало принятие половчанкою в дар оружия, и сей жест связал ее необходимостью оправдать доверие, ибо врагу клинок не предлагают. Финист понимал, что от случайных попутчиков принять смерть не сложнее, нежели от кровников, посему избрал зыбкий путь попытки установить хрупкое перемирие, но послеживать за диковинными душегубцами все же придется. Ныне они в одной связке, но в беде-то каждый сам за себя бывает, посему предложение Досифея показалось самому владычному сомнительной нужностью. Ежели бы разбежались все в разные стороны, «Борисовой чади» не просто бы пришлось по следам идти. У дружнего затеплилась надежда, что и самой дикой девице не с руки до Плескова путь держать: ее дело малое, до поры до времени по лесам чужие карманы путников трясти, но, судя по лицу дочери степей, ставшему лукавым, будто у куницы, вытаскавшей из чужого гнезда птенцов, - так просто от нее не избавишься. Сокол от возможности продолжить путь в столь сомнительном сотовариществе нахмурился, но и возражать не стал – все же без помощи Марьи Моревны и ее подручного выбраться из полона было бы непросто. Да и как тут возразишь, когда связан обетом, а прыткая половчанка успела уже и дьяка обворожить, что тот сам торопится в спутники ей навязаться? Не порадуются таким гостям в Мироже. Но воевать друг с другом посерёд ночного леса в ожидании, когда их хватятся люди Завида, было бы еще большею глупостью. Посему гридин все с тем же неизменно угрюмым выражением последовал за грабастиком, коего степнячка назвала Щокою. На всякий случай, Финист наложил стрелу на тетиву и, придерживая ее, шел замыкающим маленькой цепочки. Досифей семенил прямо перед ним и не то, что не робел от свалившихся невзгод, даже, наоборот, полушепотом с увлечением пересказывал о том, как ему удалось чудом при заступничестве святых угодников уйти от погони, как он невольно заплутал и встретил Щоку, а опосля вместе с ним решился идти на выручку попавшихся воев. Истинно чудны дела Твои, Господи! Еще вчера библиотекаря выведи на свет Божий, он от каждой пролетевшей мухи шарохаться станет, и тут вдруг ни с того ни с сего столько удали нашлось, куда только весь страх выветрился? Едва закончился один сказ, как, по доброй традиции, начался второй. Видимо, за день дьяк не успел наговориться, но на сей раз от него появился толк, ибо Досифей принялся вещать все узнанное им от Щоки, и, в основном, история касалась Марьи Моревны: про имя ее истинное, про убитого татарами отца, про мыканье по княжествам русским, но, как оказалось, про то, какими ветрами занесло ее в северные земли, не знали и сами сподручные половчанки, с коими уговор  был держать путь до Новагорода. Подобные чудные вести показались гридину подозрительными. Отчего сироте надобно упрямо идти до града святой Софии? Чего иль кого ищет она? Не успел Финист толком обмыслить услышанное, как все идущие перед ним замерли на месте. Осмотревшись вокруг, и, опустив лук вниз наконечником наложенной стрелой, Сокол подошел ближе к девице и ее сподручному, мявшемуся на месте. Причина вынужденной остановки была проста: впереди простирались знаменитые северные топи, каждый год собиравшие жатву поболее, нежели водящий дружину на чудь и весь князь. Для Вышеня, лучшего следопыта новеградской округи, подобное препятствие за таковое бы и не посчиталось. Он везде проходил и за собою вел столь умело, что и не заметишь, как перемахнешь чрез самые гиблые места. Сейчас придется обойтись без Вышеня. Сокол, хотя и ходил в умелых стрельцах, но почитался и за дюжего охотника, а в лесу без знания троп не обойтись, и за годы сего промысла он свое чутье поднатаскал искать из всех путей  - самый безопасный. Вернув стрелу в тулу, и, отдав лук Досифею, тащившему по случаю пустых рук налучье, Финист принялся за поиски среди сухих обломков деревьев подходящей жерди. Обнаружив более-менее нужный ему по размеру своеобразный посох, дружний первым вступил на неприятно чавкнувшую зыбкую поверхность болот. Обернувшись к спутникам, он молча указал на тут же заполнившийся водой след и принялся пробовать добытой палкой дорогу вокруг себя, после чего делая осторожные шаги вперед. Дьяк попытался было полезть с советами, ссылаясь на некую мудрую книгу прочитанную им третьего дня, но заметив, что его не слушают –отступился и покорно последовал за владычным, вздыхая из-за каждой остановки. Соколу резонно было не до подсказывальщиков. Проверить топь на прочность было лишь полуделом, главное – надо угадать по плотности, что идут они прямиком к сухой земле, и не попадут в самое сердце болота, где повсюду одна тягучая, черная вода, едва прикрытая пленкой зеленого мха.

0

13

- В самую топь зашли, - упавшим голосом ответил на вопрос Майнуры Щока, чем окончательно вывел ее из себя.
- Вэрнее, ты нас завел! – зашипела змеей степнячка. – Ну, чэго встал?! Adaq bęrti iki jorϊγu üčün (древнетюрк. "Две ноги дал [бог], чтобы ходить")! Как сюда довел, так и веди отсюда! – она скрестила на груди руки, исподлобья глядя на провинившегося проводника. – Сказал бы сразу, чьто пути нэ вэдаешь! Тэпэрь не то, чьто наемники нас не найдут, даже боги потэряют!
- Törütti aba oγlanïn bir bajat (древнетюрк. "Единый бог создал (породил) человека"), - внезапно важно вступил на ее родном языке чего-то бурчащий всю дорогу дьяк, еще более раззадорив осерчавшую половчанку, бросившую на Досифея настолько тяжелый взгляд, коим и прибить можно было. Нынче не время ругаться, надо решать, что делать. Обратно пути нет, слишком далеко они ушли да и не хотелось возвращаться в места, где их могут опять поймать как гусей в ощип. Одно верно теперь –кому-то взять надобно на себя труд идти первым. И о сём наемница сказала вслух, без утайки.
- Дьяка пэрвим пускать нэ можно, он послание в Плэсков нэсёт. Мэня пэрвим пускать нэ можно, потому как я лэгчэ: гдэ пройду, там можэт муж нэ пройти. Lačïn-bẹg (древнетюрк. "Сокол-бек") – славный вой, грэшно тэрять воя. Посэму Щока тебе и жрэбий идти.
Майнура, довольная собственной сметливостью, окинула всех взглядом, чуть дольше задержав его на подошедшем владычном. Ох и ёкнуло и у нее сердце! Разных она встречала витязей на пути - и татарских, и половецких, и всяких племен русовых, но сей, хоть и был не статью велик, не балагур, что девицам на ухо шепчет слова, будто бисером сыплет, да зазря удалью не бахвалится, а все же смутил темную душу ее языческую. Будто в темный омут прыгнула степнячка. Не о том ныне ей задумываться надобно, из лесу еще не выбрались, от погони еще не ушли, а впереди ее жизнь – и того туманнее! Как бы в Новеграде половчанку за прошлые лихие заслуги в Волхове не утопили! Да разве ж сердцу прикажешь умом-разумом думать? Оно, пташка вольная, по своему поступает, пред совестью прямотою ответ держит. Хорошо хоть во тьме не видать, как смуглые щеки румянцем покрываются, когда бросает украдкою взгляды Марья Моревна на владычного дружнего. Знает, что не пригожа, нет в ней дородности купеческой дочери, нет лебяжьей походки боярышни, нет золотых кос смердовой поросли. Худа, как кол, взъерошена, как мокрая волчица, да кусача, будто гнус по лету. Забыться в грезах Майнуре не дал Щока, начавший бурно возмущаться своей незавидной ролью и принявшийся доказывать, что от него толку больше, нежели от дьяка, коий принялся в ответ лаяться умными речами. Новеградский вой, не став слушать перебранку, также молча, как и всегда, отыскал сучковатую палку и ступил первым на неровную пушистую гладь топей. Степнячка, схватив обоих спорщиков, за шивороты, толкнула их вперед, грозно ругнувшись.
- Слэд в слэд идите! Свэрнете куда – смэрть тут же! Утащат… как по-вашему глаголются? Кыкыморицы…, - поучала половчанка, подгоняя едва не пинками заробевших спутников. – Чэго встали? Ну! Кто храбростью зайэц, пусть тут и остаётся, - последнее сравнение явно не пришлось по нраву и разбойнику, и библиотекарю, так что оба с опаскою двинулись за Финистом, и благодаря умению последнего выбирать верную дорогу осмелели, вернее, обнаглели до такой степени, что стали лезть к нему с советами да подсказками. Особливо в сём деле успевал Досифей, и ежели сам дружний никак не отвлекался на его назойливые замечания, то Майнуре их терпеть надоело. Степнячка попыталась оттолкнуть дьяка в сторону, но, отвлекшись на наставления Щоки, под какой бок пихать надоевшего библиотекаря, промахнулась и, схватив руками воздух, оступилась сама. Половчанка не успела понять как, но в одно мгновение ноги потеряли опору, и она погрузилась по пояс в липкую, вязкую жижу. Едва удержавшись от крика ужаса, чтобы не привлечь внимания, наемница дернулась в стороны, пытаясь освободиться от тягучего плена, и сделала только хуже. Кажется, если бы ее не ухватил за плечи насмерть перепугавшийся Щока, то гроза чужих кошелей и жизней уже бы пускала пузыри на топком дне.
- Пусти…, - кое-как выдушила из себя Майнура. Тщедушному грабастику сил не хватит, как бы, наоборот, она его не утащила за собой. – Пусти говорю… Ай! – половчанка не удержалась от звонкого всхлипывания, потому как рядом оказался и неугомонный дьяк, не нашедший ничего лучше, как вцепиться в длинный хвост утопающей. По телу пробежала страшная холодная дрожь. Неужели вот и все? Вот так вот оборвется горячая, яростная жизнь? Не в бою, не на пиру, а в каком-то диком месте, темной глухой ночью? И не останется от нее ни кургана, ни праха?

0

14

Сокол хоть и шел молча, да слухом обделен не был: слышал, как за спиною то серчает половчанка, то причитает Досифей, будто неверным путем движутся и непременно надобно обогнуть тот кособокий куст, ибо в нем явные признаки есть, что твердь рядом, то убогий грабастик впопыхах старается вылезти вперед дружнего, и приходится его отодвигать за спину найденным посохом. Оставалось лишь дивиться на Божие призрение за горемычными путниками, ибо иначе как объяснить, что при столь неуемных норовах его спутников, до сих пор не сгинули они все в топях, иль не попались обратно в руки опытных воев Завида, о коем даже здесь, посерёд болот, забывать не стоило. Прожженный наемник, съевший с Борисом не один пуд соли в интригах супротив Новагорода, он, будто заговоренный, выходил сухим из самой мутной и неспокойной воды. Посему Финист не полагал нужным ослаблять внимание, и помимо ощупывания дна вокруг себя, успевал зрить вокруг: немудро было бы надеяться на то, что раз уж столь малоопытные путники идут без потерь по вязкой трясине, то и легкому на ногу предателю подобное не удастся. Едва подумалось владычному о том, как больно гладко стелется им дорожка, как будто сглазил: позади во тьме началась суетливая возня, и женский вскрик дал ясно понять – пришла беда, откуда не ждали. Гридин ожидал подобных хлопот от дьяка, не видавшего мира далее стен софийской библиотеки, иль от плюгавого разбойника, привычного более обчищать чужие кошели, нежели рыскать по лесным болотам, но от Марьи Моревны, о коей слава шла, как о буй-полянице, из степей Донца едва ли не в одиночку пришедшей на самый север и принявшейся шалить в суровой глуши, где и самый хоробрый, проходя, боязливо оглянется. Но и на старуху бывает проруха: может, неловко ступила, иль загляделась по сторонам. Хорошего было мало – в темноте тащить из топи тяжко, тем паче, когда рядом нет толкового помощника, и поучения им речь, как поступать, неможно. Финист не стал терять времени на дальнейшее размышление. Быстро и аккуратно, ступая по своим же следам обратно, в несколько шагов он оказался рядом с тонущей в трясине половчанкой и, обхватив ее развернутым горизонтально посохом, принял на себя основную тяжесть спасения: от Щоки и Досифея много подмоги не дождешься, ибо при всем их желании тщедушность каждого из них не выручала в деле вытаскивания девиц из болот. Топь крепко держало свою жертву, и пришлось напрягать мышцы, упираясь пятками в уходящую из-под ног землю. Наконец, болото начало поддаваться, неохотно отпуская свою жертву. Финист потянул сильнее, подавшись назад, и, вложив всю силу в сей рывок, не удержавшись, упал на спину, потащив за собою избавленную от неприглядной смерти спутницу. Рядом тут же  разохался дьяк, вопрошая – не зашиблись ли оба? Дружний, само собою, отвечать ничего не стал, а лишь, морщась от налипшей грязи, принялся вылезать из-под степнячки. Ежели подобные невольные каверзы продолжатся, то они эдак на сушь и до утра не выйдут. Наскоро очистив кольчугу, гридин подобрал оброненный посох и продолжил прокладывать дорогу вперед. Недосуг ему было слушать объяснения, благодарности иль, может быть, возмущения – от женщины всего надо ждать, и все равно удивит она своею непоследовательностью, а поляница, хоть и стала воем, как была девкою, со всеми пороками присущими сему племени, так ею и осталась. Главное, что дьяк догадался, прежде чем Марью Моревну вызволять, лук хотя бы на плечо накинуть, а не бросать оземь. Не успел бы оглянуться, как жижа сожрала верного финистова соратника, а в такой непроглядной темени искать его под ногами, что иглу в стоге сена. В очередной раз похвалив про себя рачительность софийского добровольного затворника, Сокол продолжил путь, сильно забирая влево, ибо оттуда потянуло уже знакомым запахом густой зеленой чащи. Чем ближе цель, тем более спешат ее достичь, совершая подчас роковые ошибки. К счастью, владычный славен был своею осторожностью, и редко, когда отрезал, предварительно не отмерявши семь, а то и поболее, раз. Обернувшись, дабы убедиться, что с дьяком, при коем находилось весть для Мирожского пастыря, не случилось неприятности, Сокол указал вперед, где сквозь ночной сизый туман, проглядывали уже зеленые лапы елей. Вот там и начнется главная забота – определить дальнейший путь, дабы выйти прямиком к Плекову, а не сделать крюк обратно. А сём же задумался и Досифей. Подойдя ближе, дьяк боязливо прошептал:
- Как угадаем, куда далее-то идтить? Тьма непроглядная… Не угодить бы вновь к ворогу в гости! – трясущимися пальцами чернец перекрестился. – Господи, Единородный Сын Слово Божие, собезначальный и соприсносущный Отцу, защити нас от истребления…

0

15

Майнура уже успела вручить душу Отцу-Небу, как на уровне ее груди, вот-вот готовой погрузиться в трясину оказалась сучковатая палка, и процесс спасения пошел веселее. Она изо всех сил пыталась удержать себя от попыток начать барахтаться – верная смерть в случае попадания в грязные лапы топи, но перебороть страх, коий липкими пальцами обхватил ее сердце и шептал в уши разную страсть о жуткой смерти, ждущей ея, было непросто. Стиснув зубы, половчанка терпела, не шевелясь и едва дыша. Сама жертва помочь спасителям никак не сможет, а усложнить и без того нелегкую задачу – запросто! Главное, дабы уставшие руки не отпустили ее, иначе моментально сомкнется над головою вязкая жижа, и не найдет своих родичей Майнура… Но спутники не сдавались в борьбе за жизнь степнячки, и, наконец, чавкая и хлюпая, начали отпускать свою добычу болота. Медленно, будто нехотя, отступала бурая вода, и сердце девицы, уже успевшее обволочься ледяным холодом, забилось быстрее. Еще немного, еще чуть-чуть, и она будет свободна! Опасность отступит! Тот, кто тянул ее посохом, вдруг сделал резкий рывок, и оба покатились кубарем назад. Половчанка обо что-то больно ударилась, упав на спину. Перед глазами потемнело, но тут же отпустило, хотя особой разницы не произошло - и без того вокруг царил беспроглядный мрак. Не сразу степнячка ощутила, как лежит на чем-то мягком и шевелящимся, а как почуяла, что под нею земля бродит, тут же перекатилась боком в сторону, ошалело выпучив глаза от ужаса. Неужто из топи кикиморицы полезли? А как проморгалась, то увидала поднявшегося на ноги гридина. Вот кто истинный ее спаситель… В груди сжалось от щемящего чувства то ли благодарности, то ли еще чего похуже – разобрать толком Майнура не успела, потому как ее уже, подхватив за руки, потянули с земли вверх дьяк со Щокой. Последний, едва слышно всхлипывая причитал разную чушь, сопровождаемую не к месту мудрыми изречениями Досифея, явно почерпнутыми из деяний святых отцов. Половчанка же не сводила глаз с владычного, коий, будто и не произошло ничего чудного, продолжил искать верный путь сквозь болота. Мужей такой храбрости поискать стоит, да днем с огнем не сыщешь. Уж каких только воев встречать ей не приходилось на пути из кипчакских степей до северных земель, но сей дружний - даже ей в диво! То ли смерти не боится, то ли терять нечего! Неужто все новаградцы ему духом подобны?
- Ну, чэго растрэщались, аки сарокы? – сердито одернула она дьяка с разбойником. – Жива да ладно… С вашею подмогою. За мною долг тэпэрь будет хвостом тянуться. Даст Отэц-Нэбо отплатить успею. А тэпэр бэгом за дружным! Нэ отставать!
Подавая пример, Майнура поспешила следом за Соколом, мучаясь от мысли, что в грязи она еще более страхолюдной тому покажется. Хотелось ей ему высказать благодарность, но нужные слова на язык никак не шли, а показаться глупою бабою достойному беку не хотелось, посему покорно шла она следом за ним, украдкою бросая взгляд в кольчужную спину. Едва ее догнал дьяк, за которым следом плелся Щока, степнячка не удержала свое любопытство от расспросов.
- А что, присные-то у нэго есть? – тихо обратилась к Досифею половчанка, кивнув в сторону дружнего. – Мне знать надобно, ибо долг прэд ним имею. Ежели напасть какая, то куда грясти? Кому сказывать? Пэрэд кэм поклон дэржать?
- Ежели и есть, то я об них не слыхивал, - вычищая из жидкой бороденки комья грязи, отозвался библиотекарь. – Токмо Владыка Спиридон и ведает. Привел его в лихую годину наш душепастырь, а уж откуда – того нам, простому люду, знать негоже. Да еще вишь какой мудреный обет на себя наложил! Первое время говорил, да немного как-то, посему отвыкать от балагурства ему не пришлося, а потом и в бою без сего обойтись легко. Живет один, как перст, ибо оженяться владычным грешно, чай, Святой Софии служат, особого приятельства не водит, разве что с Бусом-богатырем, так и тот – из владычной дружины. Он да воевода Годун – вот и все, кому в Новеграде об Соколе сказать можно. А к Владыке тебя, язычницу, не допустят…, - с сомнением глянул дьяк на Майнуру. – Ежели, конечно, веру свою окаянную не переменишь. Jazuqlar kšanti qïlsar arīr tep abipraj ol (древнетрюк. Очищение прощением грехов— это [наше] намерение), - Досифей выбрал не самый удачный момент, дабы спасать душу из мракобесия, ибо половчанка потемнела ликом и схватилась за рукоять ножа, но, вовремя сдержав себя, не дала гневу вырваться на волю.
- Abа oγlanï barća aslï bẹóük (древнетюрк. У всех людей высокое происхождение), – резко возразила она и приподняла ладонь, давая понять, что более обсуждать подобное не станет. Главное она выведала – нет у него суженой, нет зазнобы, а со святой Софией она еще поборется! Тем временем возникший рядом Щока указал вперед, разглядев что-то одним его острым глазам ведомое:
- Неужто дошли?

0

16

Гридин, хоть и шел впереди всей малой «дружины», а слышал все, будто ему в самые уши говорили. Виду он, разумеется, не подал, да только подозрительно ему стало, отчего половчанка зело о нем знать желает? По убеждению владычного, осторожность лишней никогда не бывает. Кто знает, с какими намерениями прибыла в северные земли степнячка? Случай их свел али задумано так было? Уж больно ловко у них получилось и в полон попасть, и от оного избавиться. Вроде и негоже на девицу дурное мнити, ан невольно сама мысль Финиста тревожит. Не ведут ли душегубцы их с Досифеем во вражьи силки? Оставив сию думу без ответа, ибо ежели думать по пути, то так недолго и самому в самую топь угодить, Сокол вывел остальных путников на все еще чавкающую, но уже более плотную землю славящихся своей непроходимостию лесов. Остановившись и отобрав у дьяка лук, а тому вручив извалянную в болотной грязи палку, продолжил пути, держа оружие наготове. Из стана наемников не успели бы обогнуть трясину и обойти беглецов по дуге, но неизвестно, куда за то же время успел уйти Завид со товарищи - как бы не столкнуться лоб в лоб с ними. И те, и другие оказались бы измотаны и первым боем, и ночным бдением, почему малой кровью бы не обошлось. Будучи воем, тем не менее, дружний старался избегать случаев, когда бы ему пришлось доводить дело до драки. Нынче стоит быть наиболее осторожными, скоро рассвет, а предутренние сумерки зачастую играют дурную шутку с глазами, ибо туман и сиренево-синеватая пелена, просочившаяся сквозь деревья и заполнившая собою пространство, могут стать надежным укрытием, как для них самих, так и для их преследователей. До Плескова должно было быть около суток пути, и к вечеру, ежели не собьются, то окажутся под надежной защитой стен Мирожского монастыря. Помимо опасности встречи с Завидом, Финиста беспокоили его спутники, он не был уверен – хватит ли им сил без роздыху продираться сквозь лесные заросли, постоянно пребывая на ходу. Ни о каких привалах и речи быть не могло. Им, уставшим, голодным и чумазым с ног до головы, предстояло идти вперед, не дозволяя себе ни мгновения отдыха. В себе владычный сомнений не имел, и не такие переходы совершать приходилось в полном дружнем облачении, да со щитом на спине, но теперь рядом с ним – девица, дьяк, едва высунувший нос из пыльной Софийской библиотеки, и тщедушный грабастик, в коем непонятно, как душа держится. Самым скорым способом доставки письма игумену было бы, ежели бы гридин отнес его один. Так бы он, на себя только надеясь, сократил бы время пути, но самый скорый способ не был самым верным. Оставлять слабейших на произвол людей Негочевича навряд пристало доброму христианину, да еще и жизнь свою служению святой Софии положившему, и Сокол, скрепя сердце, терпел вяло плетущихся следом за ним спутников, прислушиваясь, не упал ли кто из них еще, обессиленный нелегкой дорогою? Досифей стал спотыкаться одним из первых. Непривычный к долгой ходьбе, он тащил на себе палку, свободной рукой придерживая рясу. Удивительно, но все стенания и жалобы, кажется, остались далеко позади вместе с брошенной телегой, и чернец являл собою пример стойкости, коей прославлены были многие подвижники Руси. К тому времени, как владычного посетило подобное умозаключение, уже рассвело, и идти стало значительно проще, угадывая направление по ведомым бывалым охотникам приметам. Но самой важной подсказкою, что путь верен, стало появление в небе сокола. Верный спутник, потеряв хозяина, видимо, кружил всю ночь в его поисках, и сейчас пытался снизиться, дабы не зацепить деревья. Спустя несколько осторожных попыток птице это удалось, и она, шумно взмахивая крыльями, опустилась на вытянутую руку Финиста. Гридин остановился, переглянулся с нею, будто обмолвился никому не слышимыми словами, и та, также молча, вновь умчалась ввысь. Теперь они под присмотром, и зоркий хищник их не выпустит из поля зрения. Будя беда случится, есть кому тревожный знак подать во Плесков али Новеград. Дружний, не став более топтаться на месте, ибо время дорого, двинулся вперед, но вскоре ему пришлось вновь замедлить ход. Выйдя сквозь заросли на небольшую поляну, он аккурат наскочил на небольшую группу волков, сгрудившихся вокруг оленьей туши. Звери ощерились, обнажая клыки, и все же кидаться не спешили. Они даже более самих людей были удивлены сей встрече: в подобных глухих местах человеку делать было нечего. Сокол отступил назад, вытащив из заплечной тулы стрелу и наложив ее на тетиву. Дьяк, выглянувший из-за его плеча, побледнел и, крестясь, отпрянул в сторону, едва не наскочив на разбойника.

0

17

Майнура, которая устала оглядываться и хвататься за нож от каждого шороха, ощутила, как целая гора свалилась с ее плеч. Болота на то болота, дабы там всякая нечисть обитала, а лес тебе и дом, и крыша над головой, и трапезная, и защита. Ей, необвыкшей к градским стенам, было покойнее на диком приволье, и сейчас степнячка успокоилась и, швыркнув грязным носом, принялась осматриваться уже с любопытством – сюда она со своими приблудниками еще не добиралась, а зря! Разбей привал хоть на сколько рыл, а все неприметной для чужих очей останешься, настолько густа здесь была поросль! Тяжко придется владычному, ежели случится ратный бой! Ему, стрельцу, среди дерев с луком управляться не просто будет. Но о том печали не должно быти! Она, Майнура, дочь Мэргэн Бекташ-бея, и здесь встанет плечо к плечу с дружним, и, ежели надобно, сложит голову под Плесковым, ради того, дабы остаться в его памяти достойным воем, а не лютой душегубкой, о чем гуляли слухи по всем землям русичей, где прошла выжженная солнцем Марья Моревна. Степнячка не стала шикать на разговорившегося от радости дьяка, за нее это сделал Щока, понимая, что пока блины не готовы, рано черпать сметану из крынки. Вдруг неожиданно с гридина спала его хмурая сосредоточенность, и он принялся что-то высматривать в небесах, едва проглядывавших сквозь вершины вековых елей, а спустя некоторое время ему на руку сел здоровый, матерый сокол. Майнура даже вздрогнула от внезапности подобного происшествия. Диво, но, кажется, сии двое знали друг друга, и Досифей лишь радостно лыбится, как дурачок площадный, будто то знамение доброе, а вот грабастик глядит, жевальник раскрыв и глаза выпучив. Сама половчанка шибкого удивления не выказала – она с малых лет усвоила то, что предки наших в зверье живут, так от чего не тянуться им с людьми друг ко другу? Тем паче, похожи личинами, даже нос у Финиста чем-то клюв соколиный напоминает. Едва птица взмыла вверх, опять заговорил дьяк:
- Слава Софии – Премудрости Божией! Теперича животы убережем! Сия животная дружнему - сотоварищ закадычный! Ежели горесть какая, немедля весточку доставит на Владычный Двор, а там уж смыслят, как нас выручити!
- Нешто сами нэ сдюжим? – насмешливо спросила половчанка. – Чай, до сых пор и без падмоги выручалысь!
Чернец сердито глянул на язычницу, но промолчал, потому как Щока пихнул его по загривку – мол, дуй, вперед, растрещался сорокою, аки баба на торговом ряду. Досифей после толчка в спину ускорил шаг и нагнал гридина, видимо, надеясь, пребывая под его защитою, избежать новых обид от диких спутников. Майнура не возражала, она избрала роль замыкающей и, сузив глаза, посматривала – нет ли назади погони? Вдруг в очередной раз что-то остановило ход гуськом идущих беглецов. Женщина заметила, как Финист выхватил из-за плеча стрелу, и бросилась вперед, обнажая лезвие. Но увиденная картина заставила ее вернуть оружие в ножны. Волки. Всего-то волки. С чего сякый переполох учинять?
- Нэ трожь ых, владычный, - половчанка вышла вперед и, без страха развернувшись спиною к хищникам, развела руки в стороны, загородив их собою. – Lačïn-bẹg! Нэ трожь, прощу. Стрэлы твои пощады нэ вэдают, но онэ нэ враги тэбе. Mẹni ẹdgü tuttuη ačïntïη üküš (др.-тюрк. Ты ко мне хорошо относился и много милостей оказал), засим прошу послэднюю милосчь – живот для ных прошу. Онэ мнэ baš ačalarïm (др.-тюрк. старшие родственники), разумээшь? – голос у степнячки подрагивал. Распереживавшись за духов своих предков, женщина начала забывать речь русичей. Верования их наделяли волков разумом, и в них почитались умершие пращуры, роды от них велись. Майнура, через пару прерывистых выдохов, собралась с духом: - Ты сокола прывэчаешь, ты вэдаешь душу звэря. Сокол тоже мясо ест, что и волк. Ты лес знаэшь, духи тэбя надэлили зрячим сэрдцэм, нэ погуби зазря! Оны такоже тэбйа чуют. Чуют, что вой, нэ тронут, нэ будут пэрвыми искать погибэли, - степнячка с мольбою в синих глазах искала взгляда дружнего, дабы понять-слышит ли ее слова Финист, готов ли откликнуться на простую просьбу? Чудо, но черный, тягостный страх наполнял душу половчанки, ее, сражавшуюся с татарами и русичами, водившую малочисленные отряды разбойников на хорошо вооруженных наймитов и опытные дружины, а тут словно напасть какая али ворожба: губы едва не трясутся, слезы едва не наворачиваются! Ну как не послушает али того хуже: зыркнет холодно да равнодушно, и пойдет далее? Жизнь от таких мыслей Майнуре стала не мила, уж лучше бы утопла тогда в болоте, нежели так терзаться! Ой, люб ей новеградский дружний, ой, люб! За ним хоть в огнь, хоть в воду, хоть в поруб, хоть в сечу! Лишь бы не прогонял… Оттого и страшно было! Ну как сейчас осерчает на бабскую блажь?

0

18

Даже видавший виды дружний, ходивший под водительством воеводы Годуна и на Соловья-разбойника, и на розыск княжича Александра по местам дальним, нездешним, бившимся и с варягами, и с рыцарской немецкой ратью, и с дикими нехристями, изгнанными в леса за нечистые поклонения свои, оторопел на пару мгновений, едва перед ним возникла растрепанная грязная половчанка, закрывшая собою волчью стаю. К дикому зверю загривком оборачиваться неможно, то всякий охотник скажет: не ровен час прыгнет на спину, признав за добычу. Но диво чудное – похоже, серые братья воистину признали сестру свою младшую и, замерев на месте, наблюдали за людьми. Ничего подобного ранее, Сокол не видал, хоть и исходил в поисках дичи ближайшие к Новеграду леса вдоль да поперек, и повадки зверья разного разумел по опыту. Дивно и то, что сама степнячка не забоялась столь необдуманно защитить волков, и речь ея была странною, непохожею на то, как глаголят девицы во граде да селениях, будто нечто в ней затаилось сокровенное, вдохновенное. За глаза Марью Моревну называли душегубицей, сердца не имеющей, дикою язычницею, а выходило нынче иначе – и жалость ей ведомы, и животом жертвовать готова ради безгласных существ, веруя в их родство. Финист приопустил лук, отказавшись от своего намерения. Ежели она правду говорит, то нечего впустую стрелы тратить, пригодятся еще. Дружний скользнул хмурым взглядом по ее лицу и ненадолго задержался, исподволь любуясь ее очами цвета небесной синевы перед дождем и непривычными для северных земель смуглыми скулами. Красивая девка, жаль, что дурная да крови нечистой. Половчанок в жены брать пригоже князьям да воям знатным, особливо ежели оная - ханской породы, а Марья Моревна невесть откуда взялась, и про нее посадский люд насочинял тьму баек, одна другой страхолюднее, что иной раз хочется плюнуть в сердцах, да невольно сдержишься – не пристало дружине святой Софии гневаться на пустое. Где быль, а где ложь в байках сих – одному Христу ведомо, и не ему о сём беспокоиться. Надобно доставить дьяка с посланием во Плесков, и далее их пути-дороги разбегутся. Финист вовремя отвел взгляд, видать, уберегла Премудрость Божия воя своего. Между деревьями мелькнули тени и застыли на месте, вытянув левую руку вперед. Ему, стрельцу, не надо было напоминать, для каких целей делается подобное. Схватив Марью, стоявшую к неведомым воям спиною и бывшую наилучшей мишенью, за плечо, дружний рывком да с силою швырнул ее в сторону, надеясь, что она не устоит на ногах. Следом за его движением раздался знакомый свист летящих стрел. Одна вжикнула о его кольчугу, не оставив и царапины, две улетели в траву, а четвертая, кажется, зацепила Досифея, тот жалобно заскулил, схватившись за плечо. Финист махнул рукою, веля всем укрыться за деревьями: стрелять в столь густом лесу толково можно было лишь в упор, иначе зазря растратишься. Волки при приближении сторонних бросились врассыпную, да и не до них уже было. Одно хорошо, что с тетивы стрелу не снял. Еще до вскрика дьяка гридин успел метко убрать одного из стрелявших, чье тело, грузно упав, покатилось с пригорка вниз к разношерстной компании, все еще верящей, что они доберутся до Мирожского монастыря. Сокол укрылся за ближайшим дубом, утащив за собою следом и всхлипывающего дьяка. Быстро бросив взгляд на древко, пронзившее страждущую плоть несчастного чернеца и определив, что оный жить будет, владычный наложил следующую стрелу, подпуская неведомого ворога поближе, когда раздался громовой насмешливый глас:
- Нешто от меня утечь задумали? Ох и заставили помыкаться же: то топями, то гаями, аки зайцы петляли. Уморили, ей-богу. Мнил себе, будто упустил вас, анчуток, ан нет! Почуял тебя, дружний, что болотами пойдешь. Загнал молодцев, а нагнал, - Завид, казалось, и не запыхался вовсе, хотя путь, коий они преодолеть должны были, идя параллельно трясинам, был нелегок. Не зря Борис его во главе своих воев поставил. Невесть какие бесы сию гадину берегут да звериные силы ему дают! Другой бы утомился до пота ручьем, а наемник хоть нынче готов к бою. Ответ держать Финист, разумеется, не стал. Знать бы сколь при нем кметов, да как растянуты по лесу. Со спины их трясина прикрывает, оттуда ждать удара не след, но и отступать обратно не резон – в спешке можно и не выбраться. Оставалось дать бой в слепую, в надежде, что у Досифея, хоть и раненного снова будет шанс, сбежать, покуда суд да дело. До Плескова должно было не так много верст оставаться. Сокол, выглянув из-за дуба, стремительно выпустил стрелу в самую крупную фигуру, поигрывавшую булавою, и вновь прижался затылком к дереву.

Отредактировано Аркадий Кирпичников (07-12-2016 17:20:06)

0

19

Майнура не ожидала от него ответа. Словами он, конечно, ничего не скажет, но ведь есть еще глаза! Они не обманут, в них отыскать можно все, что язык не произнесет. Половчанка, прибыв на землю русинов, прежде чем толком освоилась баить по-местному, принуждена была угадывать более по манере поведения собеседника, нежели понимать его речь. Покойная мать обучила дочь родному говору, но речь на нем ей приходилось изредка, а тут вкруг ни один по-половецки не разумеет. Первый ей дюже грамотный попался только нынче – дьяк бодро изъяснялся на степном наречии, будто сам был родом из родного девице Дешт-и-Кыпчака. Но не только на умения читать лики человечьи полагалась Майнура, любящее сердце ей поболее ума могло сказать, вот и вглядывалась она напряженно в очи владычного, искала в них спасения не столько для стаи волчьей, сколько для себя самой. Ах, угадать бы – пришлась ли по нраву? Ради того ли вытащил ее из лап смерти верной, дабы совесть покойна спала али же чаяния ее не беспочвенны и успел за их краткое знакомство вой приглядеться к ней и найти в ней нехудые достоинства? Может ли она хоть с посадскими дочерьми соперничать пригожестью? Хмуро глянул на нее дружний, будто небо серое, от дождя разбухшее. Сжалось сердце у Майнуры, перехватило дыхание от горя, и вдруг лучом солнечным прорезалось сквозь сию завесу, внимание его. На долю мгновения задержался взор Финиста, и в нем уловить успела половчанка любование ею, невольное, неявное, но все же согревшее душу ее надеждой, а следующим мгновением уж отвел он взор, как бы стыдясь чувства ей проявленного. Степнячка, волнуясь, почуяла, как заалели ее чумазые ланиты, только вдруг приключилось нечто с любым ее неладное. Не успела она толком порадоваться случившемуся, как вдруг черты лика гридина изменились –вмиг он стал суров, будто из камня вырезан. Майнура не успела и слова молвить, как он швырнул ее пушинкой в сторону, и ошарашенная, половчанка упала лицом в траву, не понимая, за что столь жестоко новеградец с нею поступил? Знака одного достаточно было, и отступила бы она. Неужели чем прогневать успела? То ли шибко дерзко глянула бесправная лиходейка на служителя самой святыни града великого, то ли… Додумывать о причинах подобного поведения дружнего ей не пришлось. Рядом с нею в землю вонзилась стрела, а следом где-то рядом пискнул Досифей. Майнура не успела толком обдумать, что происходит, но привычная к бедам разным, связанным с жизнью ее разбойничьей, извиваясь змеёю по земле, метнулась за ближайшее дерево, за коим столкнулась нос к носу с бледным от ужаса Щокой, припавшим спиною к мощному стволу.
-Что ж за напасть-то такая? – тихо бормотал про себя лишеник. – На каких бесах вперед нас тут оказались? Ох, знать дело-то их нечистое, диавольское! Потому за дьяком неусыпно и шастают, а тут нас угораздило с сякою бедою связаться. Нешто мы с тобою припадошные, что к самому черту в пасть главу суем? Марьюшка-матушка, не уцелеем. Вишь, как поливают стрелами, окаянные? Уходить надобно, своя рубаха ближе к телу, - он жалобно глянул на свою атаманшу.
-Дурьа твайа башка, - зашипела Майнура, поднеся кулак к самому носу трусливого доходяги. –Мы всьо видалы, всьо слыхалы, кто нас тэпэрь пускать станэт? – обернувшись в сторону, она увидела, как за соседним деревом укрываются Финист с раненым дьяком. Ой, неладно! А тут еще глас подал тот батыр, что и в первый раз их, как орехи, переколол. Скалит зубы, смеется, уж для себя решил, будто поймал беглецов. Да только, что волк, что сокол в руки просто так не дадутся, не трусливые перепела, чай! Гридин как угадал помыслы степнячки и одну бронзоклювую выпустил в сторону ворога, явно метя в их опытного воеводу, да только впустую. Наемник словно ожидал, когда дадут знать о себе путники, и сам ловко укрылся за деревом, а следом в ствол, за которым прятались дружний с дьяком, понеслись с комариным свистом стрелы. Стиснув зубы, Майнура схватилась за нож, подаренный Финистом. Эдак можно целую вечность стоять, да охотники на них ждать не будут. Половчанка кивнула Щоке на большую сучковатую палку, лежавшую рядом с ним.
-У нас каварят: süčüg taṭṭïη ẹrẓä ačïγqa anun. Вкусил слаткое – катовься к горькому. Будет нам оттыхать да по лэсам кулять. Пора и чэсть снать. Смэрть и так са нами устали хатить. Пошли, Счока. Вэрнём влатычному должок! – тихо проговорила степнячка и резким пинком влево швырнула ошметки трухлявого пня, притулившегося тут же, а сама рванулась вправо, внимая на ходу лезвие. Как и ожидалось, стрельцы среагировали на первое ее движение, и обманный маневр удался. Домчавшись до ближнего к ней воя, Марья Моревна – атаманша лиходеев с разбегу прыгнула него, одним ударом вонзая нож в шею и тут же выдергивая его. Тело шмякнулось ей под ноги, а следом с молодецким гиканьем уже набегал Щока, размахивая дубиной.

0

20

Все ж придется возвращаться в болота, иного выбора нет. Им уж путь ведом, а ворог может и с опаскою ступить на зыбкие тропы топей. В сих местах затевать бои неразумно, ибо за каждым шагом не уследишь и зазря люд потопишь. О сем размышлял дружний, прилаживая новую стрелу. Ведать бы аще, сколь их в округе бродит, дабы не оказаться запертыми в трясине. Гридин невольно вскинул голову, поглядывая на небо. Сокол кружил высоко, выжидая одним им понятных знаков, но пока Финист не спешил посылать за подмогою. Ежели войска Негочевича вблизи Новеграда, то они только того и ждут, когда владычная дружина покинет пристанище Святой Софии – Премудрости Божией. Не для того ли вся затея с письмами да медом? К сожалению, задумываться о деяниях  бывших купцов было некогда. Рядом тихо скулил раненный Досифей, теперь запросто уйти с подобною ношею не просто станет. Пока Сокол редкими да меткими выстрелами из-за ствола дуба охлаждал ретивость воев Завида, его спутница решила не тянуть долее с возможною развязкою, и, совершив отвлекающий маневр, немедля бросилась в бой, увлекая за собою лихого Щеку. Дружний понял и оценил сей жест. Половчанка решила принять весь удар на себя, давая возможность увести дьяка. Гридин принял помощь, ибо вверенная ему жизнь должна была быть спасена любыми способами. Быстро кивнув посланнику следовать за собою, он короткими перебежками двинулся в сторону, где мелькала едва заметная стёжка, явно протоптанная людьми и, значит, выводящая на торговый путь, проходящий чрез леса и соединявший между собою Новеград и Плесков. Несколько раз пришлось потратить стрелы, и тул за спиною стал заметно легче. Надо бы поберечь бронзовоклювых! Путь еще не закончен. Добираясь до заветной тропы, Финист с трудом убеждал себя не оборачиваться, понимая, что вряд ли сможет далее жить с чистой совестью, ежели пред глазами будет умирающая степнячка. Младой юнец, у коего молоко на губах не обсохло, и мысли бы не допустил бросать в бою статную девицу, посчитав, что покрывает главу позором, но Сокол был служивым человеком, ему приходилось терять многих и многое, оттого явственно осознавал, что всех не спасешь, а не имея в уме главной цели – и себя погубишь, и дело толком не сделаешь. Но, однако ж, бросать в бою хоробрую половчанку было не просто. За недолгое их знакомство дружний успел разглядеть и оценить по достоинству отважную язычницу. Хоть легенды и наделяли Марью Моревну безобразием и черным сердцем, пока лиходейка успевала делать и добрые дела – в отношении и человека, и зверя. Было мрачно на душе при мысли, что она по собственной воле пошла на верную смерть, и все ж большим было грехом, ежели бы сия жертва оказалась напрасной. По дороге Финисту попались двое наемников, то ли заплутавших, то ли оставленных Завидом в дозоре. Не став дожидаться, пока оба разбегутся либо кликнут подмогу, гридин быстро выпустил стрелы, пробившие насквозь худо защищенные горла, и вои мешками упали на землю. Узкая тропа, вперед по коей спешили оба новаградца, вскорости вскочила на дорогу пошире, а она, в свою очередь, переросла в крупный тракт. На сей раз Божие Провидение сподобило обоих помощи, и довольно быстро им попалась ладно сбитая телега: плесковский смерд вез до дому еловые лапы и не отказался помочь подбитому дьяку добраться до Мирожского монастыря, хотя и с подозрением глядел на двух вымазанных в грязи спутников. Не смотря на жалостливые уговоры Досифея, Финист решил вернуться. Скорее всего, Марья уже мертва, а люди Негочевича идут по следу сбежавшего гонца и его хранителя. Ежели так, то ему удастся еще ненадолго придержать наемничью прыть, а дьяк должен успеть к тому времени укрыться в Мирожском монастыре. Отдав спутнику пустую тулу и налучье, Сокол поспешил обратно в лесную чащу. За его спиной гикнул крестьянин, и запряженная двойка помчалась вперед, подгоняемая вожжами. Дружний извлек из ножен короткий легкий меч, позаимствованный им у одного из убитых воев Завида. Почти бегом он торопился обратно, не совсем отдавая себе отчета, что именно гонит его на верную смерть. Ничто не мешало сопроводить Досифея до обители, и оттуда послать весть в Святую Софию о произошедшем. Так было бы надежнее, но на душе становилось неспокойно, едва гридин мыслью обращался к синеокой язычнице. Из кустарника на дружнего неловко выскочил невысокий вой, видимо, направленный Завидом на поиски следа. Финист легким и быстрым ударом меча в бок избавил его от нужды искать себе иную смерть. Следовать далее стало легче, шум боя до сих пор не прекратился, ибо дружний явно слышал голоса и крики.

0

21

Марья рывком подобрала короткий меч, выпавший из рук мертвого тела, сползшего к ее ногам, и дюже вовремя! На нее уже налетало трое наемников, еще двоих успел приложить дубиною Щека, и они, оглушенные, пока лежали на земле, не понимая, отчего небо вдруг кувыркнулось перед их глазами. Половчанка, оскалившись, вступила в бой, с радостью чувствуя, как к мышцам начала приливать успевшая застояться кровь. Для нее как для дикого зверя не было большего веселия, нежели размяться в опасной схватке. Все инстинкты ее обострялись, вся она превращалась в одну молнию, мечущуюся между врагами, уворачивающуюся и поражающую. В такие мгновения жизнь обретала смысл, не оставалось ни сомнений, ни беспокойства, ни желаний. Только в бою Майнура чувствовала и понимала саму себя. Чужое лезвие ожгло ей спину, бок и предплечье, и густая, горячая жижа начала пропитывать грязную, пропахшую болотом одежду, но боль не приходила. Так было всегда. Степнячка чуяла лишь то, как ее клинок входит в чужую плоть, как терпко пахнет обнажаемое человеческое мясо. Сражаться было легко, она не подпускала наемников близко к себе, а сама, умудрялась, выскакивая то из-за спины, то из-под руки воев, наносить новые удары со всей силой ярости, на коюю была способна. Но первый кураж вскоре начал сходить, и усталость стал одолевать половчанку. Все же их было слишком много. Где-то рядом раздался жалобный хрип, и вот несчастный Щока уже лежит с раскроенным черепом. Краем глаза Майнура видела замах булавы того самого воя, здорового, как буй тур, и коего сама «Борисова рать» именовала Завидом. По сердцу резануло словно ножом. Не то, чтобы привязалась она к малахольному грабастику, да только вот столько путей с ним было хожено  - из огня да в полымя, столько пережито, разделены кров и хлеб. Единственный из всех разбойничков, сбивавшихся вокруг нее, он никогда не предавал ее, не покидал в самые отчаянные времена, умел бойкою шуткою разогнать тягостные думы, умел выпутаться из самых рисковых дел. Сердце сдавило, ком подкатил к горлу. Жалко друга. Жалко. Майнура, не выдержав, закричала бешено, зверино, зло, и, ринулась вперед, к убийце, прорываясь сквозь его наемников. Кажется, совсем забыла половчанка думать об осторожности, но Завид сам сделал знак расступиться. Усмехаясь, он поигрывал булавой, ожидая не боя, а забавы. Степнячка понимала, что лоб в лоб ей одержать победу не удастся, и решила брать ловкостью. Держа меч к верху, она бежала на противника и, кажется, он обманулся поднятым ею лезвием, ожидая получить удар в корпус или сверху, но, не добегая пары шагов, половчанка резко упала на колени и резанула клинком по ногам Завида, и в следующую секунду перекатилась в сторону, едва успев уйти от опустившейся вниз булавы, сопровождаемой рыком боли и ярости. Майнура выпрямилась и теперь, когда оба были ранены, она слегка уровняла шансы на бой, но только лишь слегка. Прихрамывая, Завид принялся махать булавой столь бойко, что, не смотря на кошачью ловкость, половчанка от одного из замахов увернуться не смогла  -в плече что-то хрустнуло, и ее швырнуло на землю. В глазах потемнело, а когда, спустя пару вдохов, прояснилось, то на ее груди уже стояла тяжелая ступня, с которой на нее стекала кровь, а вокруг раздавался страшный ор ликования. Степнячка попыталась выкарабкаться из-под ноги победителя, но тело ее, пылающее огненной болью, уже исчерпало силу за сегодня. Неужели все, закончилась славная сказка о похождениях Марьи Моревны за тридевять земель? Умирать было не горько, обида лишь брала за душу, что не смогла она достойной местью проводить дух Щоки к его предкам. Тяжело готовиться к смерти с грузом вины. Не смотря на мучения, Майнура плотно стиснула зубы, чтобы не застонать и смотрела в лицо врагу, хотя из-за повисшей перед глазами пелены немногое могла разглядеть. Сквозь шум в ушах ей послышался далекий вой. Видимо, идут уже волки за духом дочери степей, как всегда приходят они за своими половецкими потомками. «Teŋri aču… alqu türlüg aγu bi bϊčγu öt suvta ulatϊ adalarϊγ tϊtdačϊ… adalarϊγ ęmgäklärig tarqar-dačϊ…» (др.тюрк. "Тенги-отец... устраняющий все виды опасностей — яды, холодное оружие, огонь, воду и другие... рассеивающий бедствия и страдания..."), - мысленно обратилась к бескрайнему Небу Майнура так, как учил ее отец, и чуть не вздрогнула от раздавшегося рядом вопля и крика: «Волки!». Завид, замахнувшийся на последний удар, приопустил булаву, на мгновение оцепенев от увиденного зрелище. Из лесу выскочила стая и кинулась на оставшихся в живых наемников. Половчанка оскалилась в улыбки и хрипло рассмеялась, если можно было назвать смехом бульканье в горле, полном собственной крови. Не покой принесли предки, а месть, не давая дочери своей умереть без исполнения ее долга перед соратником.

0

22

Финист не стал наскоком врываться на ристалище. Осторожностью взять можно нежданную победу, тогда как впопыхах и верная доля упорхнет из рук. Выглянув из-за массивного ствола дерева, заросшего густым кустарником едва ли не выше пояса, дружный быстро охватил взглядом поле боя: Щока лежал на земле, скребя по ней пальцами в последнем движении предсмертной агонии, и, судя, по разбитой голове, отправил его душу на Божий суд никто иной, как Завид, коий к клинку всегда испытывал неприязнь, забавляясь булавою. Дивно было иное – Марья все еще давала отпор одному из самых лютых наемников в северных землях. Сокол вскинул было лук, но тут же опустил его. У него не имелось намерения лишить половчанку законной ее победы, тем паче, что когда ведется бой, всегда есть риск промахнуться и не оказать помощь, а лишь навредить. Но удача начала отворачиваться от женщины, давая понять: воинское ремесло есть мужской удел. Удар булавы опрокинул степнячку на землю, а Завид приготовился нанести последний удар. Вот тут-то Финист и поднял свое оружие вновь, примеряясь к шее борисова соратника. Пора было раз и навсегда покончить с его безбожными делами, завершив историю их противостояния, начавшуюся несколько лет назад. Дружний не успел спустить стрелу с тетивы, как совсем рядом раздался истошный вой. Он с тревогою огляделся, ибо зверь без нужды беспокоиться не станет, и в этот момент на поляну ринулась серая масса. Звери остервенело бросались на наемников, как будто пытаясь изменить исход поединка. Финисту вспомнилось, как Марья пыталась защитить волков от смерти, закрыв их собою. Значит, не лгут те, кто бают, что половцы жизнью и смертью связаны с хищниками. Другой бы на его месте не стал бы верить в подобную чертовщину, однако ж сам Финист давно постиг премудрость духовной связи между зверем и человеком, и не полагал оную запретною или богохульною. Задумавшись, владычный едва не пропустил удар от подкравшегося наемника. Похоже, что он выставлен был для дозора, и сейчас вернулся к своему воеводе, услышав страшные звуки бойни. Дружний не успел бы заметить его, ежели бы не клекот верного друга сокола, спикировавшего на голову к супротивнику в тот момент, когда последний успел занести нож над головой для удара. Новеградец не стал более терять времени и, перехватив направленный на него клинок, нанес им несколько ударов в грудь нападавшему. После чего, не став далее выжидать, меткими выстрелами принялся добивать наемников, успевших отойти от первого страха и начавших отбиваться от волков. Беречь стрелы не смысла не было, сей бой – последний, Досифей должен быть в безопасности, а это и было главной его целью. Теперь же следовало расквитаться раз и навсегда с Завидом, но тот, не смотря на раны, успевал пока укрываться за чужими спинами, раскидывая зверей в стороны. Главное, что оставил в покое Марью, есть надежда и ей выжить, ежели раны не глубоки. Финист вышел из-за укрытия – бить в спину главного своего врага не пристало, и хорошо, что Завид успел обернуться. Увидев владычного, он ощерился, понимая, что предназначенная ему стрела не пролетит мимо. И судьба также не стала пытать Сокола вновь: бронзоклювая пробила толстую шею наемника насквозь, и он, схватившись за древко, рухнул на землю, захлебываясь кровью. Дружний же поспешил к степнячке. Он, пустившись на корточки, коснулся ее лба, убрав с него слипшиеся пряди, и, нахмурившись, осмотрел рану, полученную от булавы. Бой к этому времени почти закончился: волки догрызали добычу, кто-то из наемников убежал в лес, где, скорее всего, и сгинет, а на поляне вдруг послышались новые голоса, отчего Финист вскинул голову и потянулся к ближайшему клинку, лежавшему на земле. Вскоре в поле зрения появились и сами говорившие. Одеты они были, как на подбор в кольчуги, со шлемами и знаками плесковской дружины на щитах. Остановившись, вои с изумление оглядели место побоища, после чего от их группы отделился старший, с седою бородою, по виду воевода, и приблизился к поднявшемся на ноги Соколу.
- Исполать тебе, владычный, - крепкий мужик в средних летах произносил слова густым и сильным басом. – Дьяк Софийский Досифей прибыл к нам во Плесков и поведал, что вас окаянная рать Негочевича едва живота не лишила. Мы тотчас же выступили, дабы хотя б тело твое воеводе Годуну доставить, однако ж , гляжу, и без нас управился. Что здесь за зело чудные дела сотворились? Волки, само собой, бывают, что на людей кидаются, но дабы вот так вот: отродясь подобного не видали? – плесковец перевел взгляд на степнячку и криво усмехнулся. – И о тебе, девка, наслышаны разного!

0

23

И пошел, помчался бой кровавый человека со зверем! Страшный вой в голос поднялся над проталиной – кричали загрызаемые, рычали и скулили волки, и в сердце степнячки теплою волною входило осознание происходящего. Мести предков за поросль свою нет преград! Завид убрал с ее тела тяжелую, будто пудовую ногу, и Майнура с наслаждением вдохнула полной грудью воздух, хрипло закашлявшись. Не сразу, но ей все-таки удалось перевернуться на бок и, приподнявшись на полусогнутых локтях, оглядеться вокруг. Не одна стая помогала ей в неравном бою! Половчанка заметила мелькавшие стрелы, метко находящие свою добычу. Внутри у нее встрепенулась радостью душа – нешто истинно так? Нешто взаправду вернулся за нею владычный? Руки дрогнули, и степнячка снова опустилась на землю, прижавшись к прохладной траве. В кои-то веки слабость не пугала, а даже наоборот – дарила умиротворение и покой. За нею пришел отважный багатур, и теперь нет нужды быть сильною, самой искать место в жизни и защищаться от тьмы ворогов, так и норовящих укусить безродную половчанку. Когда Майнура потеряла отца, горькая судьба не оставила ей выбора, и такою стала она, что в пору сочинять о девичьей изворотливости небылицы, чем честной народ по всей Руси и занимался. Нынче же вновь будто оттаяло сердце после долгой зимы, надежды на окончание коей ей не видались и в самых благостных снах! И жить захотелось с новою силою! Жить! Не выживать! Наконец-то найти свой угол, найти родичей покойной матери, найти свое будущее и, опустив глаза долу, предстать невестою пред избранным по любви мужем! Кажется, от потери крови мысли половчанки совсем спутались, и ненадолго она потеряла сознание, а когда открыла глаза, то в тот же миг увидела встревоженное лицо владычного и ощутила, как он осторожно ощупывает ее плечо.
- Ничэго, ничэго…, - повторяла она едва слушавшимся ее языком, даже не понимая, что говорит. – Заживьот всо, как на собаке. Кде Савит? Кде волки? – Майнура вновь попыталась подняться, от волнения не имя сил смотреть на помогшего ей дружнего. Ей бы спросить его честь по чести – мол, почто вернулся? Но страх услышать ответ мешал половчанке быть искренней. То, чего она в глубине души желала, одновременно полагалось ею невозможным, а раз желание не сбудется, то и нечего его загадывать! Степнячка оглянулась, пытаясь понять, что случилось с их врагами. Владычный при всем желании ей ничего сказать не сможет. Тушу Завида сложно было не заметить, и половчанка прикрыла глаза от осознания, что на сей раз подколодный змей не уйдет. Все, будет ему вершить злодеяния. Воздаяние за совершенные поступки рано или поздно непременно наступает, и ее не обойдет рука неумолимой судьбы, но пока еще предки оберегали непутевую дочь, ожидая, когда исполнит она предначертанное. Стая разбежалась, и спугнули ее новые люди. Иначе бы звери не оставили столько пищи. Майнура с тревогой взглянула на Финиста и с трудом села на колени – вставать она пока опасалась, в голове гудели колокола, а в плечо била ноющая боль. Неужто не всех перебили, и к наемникам пришла нежданная подмога? Заметив, что старшой приближается к ним, степнячка пересилила свое страдающее тело и поднялась на ноги. Теперь ее начали одолевать сомнения: ежели сие вороги, то отчего не нападают сразу, видя слабость супротивника? Но едва воевода прибывших принялся говорить, половчанка едва не застонала от счастья. Значит, не зря были все жертвы, и Досифею удалось добраться до Плескова! Майнура провела грязным рукавом по лицу, чтобы никто не заметил проступившие слезы. И, лишь только совладав с собою, она смогла ответить удивленной дружине на их вопросы.
- Влатычный тэбе и слова нэ вымолвыт. Он обэтом связан. Я скашу, - половчанка гордо выпрямилась, расправив плечи, будто только что и не лежала она вовсе на земле, припечатанная пятою Завида. – Правое дэло всекда правдэ любо. Волки на помощь пришли. Они мнэ родычи по плэмени. Но бэз дружнэго и им бы тяшко прышлось. Что ж до того, чэго слыхал ты обо мнэ, почтэнный, то мнэ то нэвэдомо. Я – Майнура, дочь Мэргэн Бекташ-бея, - половчанка ударила себя кулаком в грудь. – Отэц мой убит был Тэмуджин-ханом. Тэм, кто татарам служить нэ пожэлал, одно убэжищэ осталось – ваши зэмли, зэмли русичей. Отпираться нэ стану, с лихими людьми ходила, лихие дэла вэршила, но болэ того нэ жэлаю. За благоэ дэло умирать любо. Тэпэрь же, почтэнный, могут ли усталые путники воззвать к обычаям гостеприимства мест сих и просить об отдохновении? Дьяка обратно вэсти надобно, а у нас с утра ни крошки в рту нэ было. Да и обмыться бы худо было бы.

0

24

Сокол едва склонил голову в ответ на приветствие, произнесенное плесковским воеводой. Судя по всему, невоздержанный на язык Досифей успел за краткое время поведать обо всем, что случилось, и упомянуть о том, как прибилась к ним сама Марья Моревна, наводившая страх на русские земли от самых южных рубежей и до северных пределов. Сама же девица при сторонних воях не стала показывать слабость и на ноги все таки поднялась, чем вновь удивила дружнего. Женская порода была ему ведома как пугливая и беспокойная. Сколь ни бродили легенды о славных степнячках, способных вести бой наравне с мужчинами, в подобное владычный не верил, пока не убедился сам – половчанки обидчику спуску не дадут. Выдержка Майнуры произвела впечатление на плесковцев. Девица не только не смутилась, но и вызвалась говорить с ними, и тогда Финист услыхал скупые факты ее истории. Вот откуда такая напасть взялась на Руси! Не разбоя ради, а спасая свою жизнь Марья подалась в душегубицы. Новеградец задумчиво посмотрел на измученную и уставшую спутницу. Тогда же и закралась у него мысль -  не показать ли ее Годуну? Куда ей податься теперь, ежели одна она, как перст? Финист понимал, что навряд ли его затея принесет добрые плоды, но и ничего не сделать для сироты не мог. Не для того Господь посылает испытания, дабы человек от них отворачивался. София – Премудрость Божия! Уповая на Нее, возможно всего достичь. Сокол не остановил говорившую Майнуру, всем своим видом показывая, что она имеет право говорить от них обоих. Не будь нынче сей девицы рядом, ему не легко пришлось бы вести беседу с плесковцами.
- Складно гутаришь по-нашему, - усмехнулся в бороду воевода, по очереди поглядывая то на одного, то на другую, и, возможно, размышляя о том, как оба связаны друг с другом. Добро, что ему хватило разума не произнести ничего вслух, ибо Сокол бы долго размышлять не стал, и в ухо то охальнику приложил. – Бойко, да не в бровь, а в глаз! Следуйте за нами, отведем прямо в Мирожский монастырь. Отче спешит видеть вас. Как ему дьяк грамоту протянул, так игумен наш весь стал, аки грозовая туча, хмурый. Велел бегом бежать да выручать, кого успеем. Вот мы все побросали и по ваши души нагрянули, ан, глядим, тут ужо и без нас ярмарку отгуляли, - воевода со знанием дела оглянулся по сторонам и задержал взгляд на мертвом теле предводителей наемников. Некоторое время он не мог вымолвить ни слова, и на его лице отображались разные чувства – удивление, сомнение, радость и затаенный гнев. – Неужто наконец-то прибили гадину? Отползал свое, отжалил. Жаль не я, но Бог не без милости. Борисова рать нам всю кровь свернула! Стольких добрых воев из-за них утеряли – вспоминать тошно! Еще бы Негочевича на тот свет отправить, и можно самому помирать ложиться - сего доброго дела хватит на искупление грехов! Но мы дюже заговорились, - важно заметил воевода, хотя кроме него никто более воздух не сотрясал. – Большак, бери пяток молодцов и наведите тут порядки, по-христиански уж их закопайте. Негоже зверью даже такую дрянь растаскивать, как закончите -  стрелою обратно. Да смотри мне! Без шалостей! Ежели чего заприметите, тут же возвращайтесь! – старшой погрозил пальцем и махнул широкой ладонью, призывая идти за ним. – Тут недалече. Игумен ужо поди заждался. Не чает вас живыми увидеть, - снова бросив неопределенный взгляд на заморенных битвою путников, плесковец отвернулся и пошел по направлению к хорошо утоптанной дороге. Его дружина, стараясь не выдавать любопытства, ожидала, когда новеградец со степнячкой пойдут следом. Сокол кивнул Майнуре и пошел первым, сжимая пальцами лук за рукоять. Прошло не так много времени с его выхода из Новеграда, вторые сутки, почитай, а случилось за них столько всего, что и не упомнишь. Будто целый год прошел. В плену был, по болотам бегал, из драк не вылезал. У них в дружине обычно Аникей на всякую беду был прыткий. Куда не пойдет, везде забот найдет, а на сей раз вышло, что сам Сокол сплоховал. Его тревожило - что ж такое было начертано на бересте, раз уж игумен пожелал видеть их лично? Не было ли какого предупреждения от насельника Хутыни? Не поведал ли он о какой беде ожидающей Плесков и Новгород? Одна другой тягостнее мысли сменяли друг друга. Сокол крепче сжал кибить в руке. То судьба его, яко владычного дружнего. Ежели надобно будет, без устали еще не одну ночь проведет, и в бой с любым ворогом вступит. Главное, успеть передать все Годуну, пущай воевода с владыкою Спиридоном обмыслят все толком. Самому кидаться не с руки. И без того накуролесили. Теперь вот еще и Марья при нем. Не отошлешь обратно в лес, а что о ней старшим говорить – ума пока не хватает.

0

25

Майнура нахмурилась, услыхав колкость от воеводы, дивившегося тому, что она по-русински гутарить может. Нешто другим народам не под силу инородную речь освоить? Или же плесковцы по скудости по ума полагают, будто племена, населяющие Дешт-и-Кыпчак дурнее прочих? Ежели бы не нынешняя нужда в помощи сей дружины, половчанка не стала бы терять времени и вызвала бы воеводу в «поле», пусть боги бы рассудили, кто достоин наказания за дерзость. Да и взгляд старого воя бегал, словно у кота, объевшегося мышей! Щеки степнячки полыхнули огнем, и хорошо, что под слоем грязи и крови не было видно сего румянца! Нечего ее мерить с блудливой девкой! Сколь бы ни был хорош Финист, а понятие о женской чести впитала Марья с молоком матери, и позор пал бы на память ее предков, ежели бы она позволила себе очернить славное имя отца своего. Более из их рода не осталось никого, и защита достоинства семьи лежала на ней. Но вновь промолчала Майнура, не став разжигать из искры пламя. Пусть погрязает в своих недостойных мыслях, шелудивый пес! Встреться они в степи, поговорили бы по-другому – лязгом клинков да храпом кусающих друг друга коней! Когда гнев улегся, а это произошло почти сразу, потому как половчанка устала, была ранена, но самое главное - долго не таила в душе зла, она оказалась захвачена любопытством, что ж такого было в берестяной грамоте, коюю так рьяно оберегал Досифей, что аж в Мироже затревожились и на выручку им поспешили? Майнура терялась в догадках, но шибко себе голову не забивала: то дело новеградцов, коии без интриг жить не могут и беспробудно друг другу пакости сотворяют. Пропустив похвалу ее с владычным воинскому умению и проклятия на голову покойного Завида, степнячка вопросительно посмотрела на своего спутника. Теперь ему предстояло далее решать, как поступать – доверять ли плесковской дружине? Идти ли первыми, опасаясь получить удар в спину или же проявить, не смотря на опасение, доверие незнакомым воям? Марья худо ведала местные обычаи и решила не ходить в чужое стойбище со своим кумысом. Им, русинам, виднее, как поступать в собственных междоусобицах. Финист кивком обозначил половчанке свое согласие с предложением плесковцев и проложил путь первым. Степнячка едва заметно качнула головой, выражая сомнение в правильности выбора дружнего, но спорить не стала, хотя червячок сомнения ее подгрызал – как бы за дурные вести гонцы не поплатились головой! Она пошла следом за Соколом, но руку на всякий случай положила на пояс, дабы удобнее было быстро схватиться за рукоять торчащего из ножен ножа. Сей жест не утаился от глаз шедших рядом плесковцев.
- Нешто думаешь - мы дурное замыслили? – негромко рассмеялась один из воев, весело глядя на смуглую степнячку. – Не бойся, душегубица. До наших земляков твои лихоимцы не добирались, посему судить тебя нам не за что, да и не пристало дружине вольного града лгать уставшим путникам в лицо. Хотели бы – под стражею отвели бы да в темницу посадили. Так что, Марья Моревна, как тебя народ кличет, не зачем тебе нас опасаться, - и дружний подмигнул девушке. Та, насупилась, и строго зыркнула из-под ресниц на говорившего. Ужель у нее на лбу написано подозрение к сей братии?
- С чэго фсял, бутто вам нэ вэрю? – степнячка хитро прищурилась. – Кто-то ис найомникоф уйты мок. И отомстить пошелать. А мэста тут дикие, засату сдэлать – мноко ума нэ надо. Посэму по сторонам лучше смотри, да орушые пот рукой держи, - Майнура хлопнула собеседника по плечу и, ускорив шаг, оказалась рядом с Финистом, после чего, решалась высказать ему свое беспокойство. – Как думаэшь, отчэко икумэн так пэрэпугался, что вэлел нас искать? Отчэко утаил, что в послании начэртано? – тихо спросила половчанка, перейдя на шепотом и не ожидая ответа. Во-первых, Финист этого знать не мог, а во-вторых, даже ежели б и знал, то вслух ничего бы не произнес, но даже просто от того, что есть возможность поделиться с кем-то опасениями, Марье стало на душе полегче. Они с владычным уже кажется все прошли –и полон, и болота, и тяжкие битвы, а впереди до сих пор неясно, как сквозь туман, маячило окончание сей истории. Кроме того, степнячка никак не могла найти слов, дабы упросить Сокола забрать ее с собой в Новеград, дабы могла сирота найти материнскую родню. Страшно было Майнуре. А ну как в славном торговом граде Софии-Премудрости ее надумают за дела лихие казнить? Иль семья Умилы отвернется от языческой своей поросли? Много, ой, много вопросов занимало голову несчастной воительницы, и на беду чем далее запутывалась она в историю со странным письмом, тем более казалось ей, что шансов выплыть из таинственной трясины без забот, у нее все меньше.

0

26

Дельные вопросы задавала Марья. О них же размышлял по дороге и сам Финист, только вот ответы на них никак не находились. Ежели бы что непонятное было, так Досифея поспрошать можно. Зачем игумену Мирожского монастыря потребовался дружний, коий, как насельнику должно быть известно, связан обетом молчания, и лиходейка, не ведавшая о поручении, данном новеградцам? Сокол терялся в догадках, решив оставить сию загадку до поры до времени. Раз позвали, значит объяснят. И дело, видно, важности необычайной, раз уж плесковская дружина о нем ведать – не ведает. Да, собственно, оно им, служилому люду, без надобности. Когда сам владычный находился на их месте, ему тоже интереса не было узнавать подробности повеления воеводы. Сказано довести дьяка до Плескова, вот он и довел. А теперь, оказывается, не все так просто, и в послании имеется заковыка. Гридин попытался вспомнить до мелочей все события, произошедшие на Архиепископском дворе, куда прибыл Варлаам Хутынский, он же Вячеслав Прокшинич. Тогда ничего необычного в передаче меда мирожчанам не было, а теперь оказывается мед и не столь важен был. Монах пытался передать послание, маскируя его под подарки. Прокшинич относился к боярству влиятельного неревского конца. Также как и окаянный Негочевич, чья чадь и лежит бездыханно за спинами уходящих. Есть ли связь между ними? Содружество иль, наоборот, вражда? Нахмурившись, дружний глянул на спутницу, давая понять, что стоит придержать язык за зубами и запастись терпением. Тем паче, ожидать оставалось не так много. Среди еловых лап и зелени листвяка далеко впереди показались крепостные стены Плескова. Несмотря на покой, сопровождавший группу воев, Финист не спешил убрать лук за спину. Не ровен час – и под самыми стенами можно будет угодить в переделку. Но, к счастию, подозрения гридина не оправдались и до самого града никто их не побеспокоил. Разве что тревожно над головой парил его сокол, присматривая за сотоварищем, коему за сии дни все возможные невзгоды выпасть успели. При входе во Плесков на дружнего налетел дьяк – заметно отъевшийся и, кажется, даже успевший вздремнуть с часок, потому как под глазами его пропала синь.
- Слава те, Господи! Возвеличим Софию Премудрость! Ея заступничеством избавлены от погибели страшной и зломудрие боярин неверного бысть повержено.., - начало было причитать Досифей, от великой радости хлопая Финиста по плечу и беспрестанно кивая половчанке, коюю он почитал уже едва ли не за давнюю знакомицу, и потребовался усталый жест рукой со стороны владычного, дабы прекратить льющийся поток обещавший превратиться в целую реку благодарения вышним силам. – Тут народ хоть и суровый, но гостеприимный! Сейчас же найдем, где баньку истопить! Смердит от вас прямо хоть нос затыкай! – все равно не унимался дьяк, не смотря на попытку гридина предотвратить неизбежное. – Я такоже, грешный сыне, пребывал! Да еще и рана коростою покрылась, думал – передам весть и тут же помру. Ан нет! Перевязали меня, братия, отмыли, откормили, и как заново родился! – сорокой трещал Досифей, пока, наконец, утомившийся его слушать плесковский воевода не ткнул того под бок, грозно при сем сведя брови к переносице.
-Будя ужо! Успеют и отмыться, и отъесться, и тебя, шибко звонкий друже, поспрошать, а нынче немедля к отцу игумену надобно. Не велел он задерживаться. Идем, - сделав знак рукой дружине разойтись по делам, сам военачальник велел прибывшим, включая дьяка, следовать за собой. Финист утер рукой болотную грязь, стекшую с виска на щеку, и невозмутимо подчинился. Ежели какая беда нависла над Новеградом, то некогда в банях нежиться. Успеется еще – не на сём, так на том свете. Что ж до степнячки, то ее забот здесь не было и вольна она сама решать, как поступать ей далее. Владычный не мог неволить девицу, но лучше б ей одной здесь надолго не задерживаться. Мало ли? Возможно и здесь найдутся пострадавшие от лихоимства, ея подельниками чинимого. Сокол надеялся, что она прочтет его тревогу в том взгляде, коим он взглянул в удивительно синие для дочери степей глаза. Большего сделать для нее он не мог. Ехать в сам Мирожский монастырь не пришлось. Игумен лично прибыл на подворье, и, стоя у крепостной стены с кем-то из бояр, теребил седую бороду. Прибывших он заметил сразу, едва те показались ему на глаза – да то и не дивно! Во всем Плескове нынче не сыщешь столь же грязных от крови и болотной жиже людей. Глаза старика сверкнул, он прервал речь собеседника и торопливо направился навстречу к обоим. И если на дружнем его взгляд остановился тепло и дружественно, то на язычнице он задержался остро и испытующе.

Отредактировано Аркадий Кирпичников (03-08-2017 16:01:25)

0

27

Неожиданно для себя Майнуре было радостно видеть дьяка живым и не шибко страдающим от своего ранения. После потери Щоки мир вокруг половчанки совсем опустел. Верных товарищей у нее никогда не было, но человеческая природа и кочевая привычка к семейственности искала в прибившихся к ней головорезах родные души, на время заменявших отсутствие семейных связей, без коих не просто жилось на белом свете. Степнячка истово верила в оберегающих ее духов предков и старых богов, печалясь из-за невозможности воздавать им должное, как то положено по древним обрядам. Все у нее складывалось не так, как принято было у людей: не половчанка и не русич, с родом, но без племени, девица, а делами промышляет мужицкими, южанка, а ищет спокою на севере, и в кои-то веки полюбила на свое горе владычного дружнего, да еще и обетом связанного! Тьма несчастий за нею бродит и ни одной удачи. Видно, проклял ее кто-то при рождении, а родители и не заметили, что дитя сглажено. Так что жить ей да мучиться, вроде и привыкнуть пора, но как вспомнит она плюгавого Щоку, коий не покинул ее в самый тяжелый час и проявил доблесть для него неслыханную, ажно в сердце колет. Оттого, может быть, и вдвойне она испытывала радость, глядя на бойкого Досифея: не зря были все жертвы и уберегли они невинную жертву каких-то смутных боярских игр. В том, что дело тут нечистое, Майнура уже догадалась, но вот далее пока в своем понимании не продвинулась, но интерес к ним игумена Мирожского монастыря подтверждал ее опасения. В то же время к тревоге примешивалась и немалая доля любопытства. Теперь и половчанке хотелось узнать, что такого заветного начертано было на берестяной грамоте? Слишком уж много было крови пролито, и простой шалостью разбойного люда здесь не обошлось. Красть у дьяка нечего, а уж с каким остервенением за ними по болотам бегали, так невольно подумается, что Досифей прятал али начертание тайного лаза в Новагород, али вез тайный договор для иноземцев о заключении вечного мира, не меньше! Не сильна была Марья в делах ученых, и потому так и не додумала ничего умного, посему обратила она свое внимание на Финиста, ожидая, как поведет себя гридин.
- Гараст ты трэщать, словно сарока на тэрэвэ, - усмехнувшись, бросила она дьяку, демонстрируя ему сдержанное благоволение и снова обернулась к Соколу, вопросительно глядя на него. Конечно, она бы не отказалась от мытья и пищи, тем паче что уже валилась с ног от усталости, а ноющая рана того и гляди грозила загноиться, но приходилось держаться с достоинством, делая вид, будто сил у нее еще, как у молодой кобылицы. Стыдно было Майнуре показать сторонним свою слабость – боялась, что засмеют, – мол, чего еще от девки ожидать? На разбое хоробрая, а после боя – аки скисшее тесто. Но все беспокойство улетучилось ветром, едва глянул на нее молчаливый дружний. Тут же словно утопла она в темном омуте, потеряла саму себя и не было у нее иного пути, как последовать за ним, едва владычный двинулся вслед за плесковским воеводою. Ускорив шаг чуть не заплетающимися от усталости ногами, половчанка поспешила за воями и, догнав их, пошла рядом с Соколом, коий и чумазым был ее душе мил. Идти молча вдруг стало невыносимо сложно.
- А далэко ваш игумэн? Долго йэго искать? Нэ то запаршивэю скоро от болотной тины, да и от куска хлэба бы не отказалась. Нэ шибко Плэсков град гостэприимный, - попробовала шуткою разбавить напряженную тишину Майнура, но по тому, как сипло засопел воевода, едва сдержавшийся, видимо, от резкого ответа, своей цели степнячка не достигла и решила теперича держать язык за зубами, пока не вспомнили тут, к слову, о ее похождениях, не то можно нынешний день не в бане закончить, а в яме. Слава богам, на сей раз не пришлось даже крепостных стен покидать, ибо именно у них, на окраине города, и поджидал мирожский насельник. Его Майнура опознала сразу и не только по одеянию, но и по статной выправке, длинной и опрятной седой бороде и тому почтению, с коим вел с ним беседу стоявшие рядом бояре. С христианскими жрецами у нее, язычницы, дела всегда складывались неважно, и единственным удивительным исключением стал балагур-дьяк. Строгие отцы и братия храмов да обителей явно разглядывала в ней какую-то им одну ведомую насмешку над их верою, или же то была просто ревность к тому, что по их земле ходит необращенная темная душа. Как бы то ни было, но Марья почуяла, будто на нее повеяло зимним холодом от взгляда игумена. Девица, однако же, не сдалась и выдержала это испытание, не отведя глаз, но и смотря без вызова или презрения. Ничего, кроме покоя и усталости в синей радужке не отражалось.

0


Вы здесь » Российская империя: новая история » Небылицы въ лицахъ » Не пугай сокола вороной, не дразни волчицу мясом