12 июня 1916 года стало переломным для истории России. Империя вышла из мировой войны и сосредоточилась на сохранении расшатавшихся было устоев власти. Революционные движения подверглись серьезным гонениям, династия Романовых сохранила престол. История приняла совершенно иной оборот.

Игровое время: игра приостановлена. Форум остро нуждается в соадмине. Обращаться в гостевую.

Гостевая внешности персонажи сюжет общие вопросы правила акции

Российская империя: новая история

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Российская империя: новая история » Читальня » Политический сыск


Политический сыск

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Учитывая, что есть отдельные разделы, посвященные дворцовой и сыскной полициям, то совершенно необходимо сделать серию статей и о деятельности Отдельного корпуса жандармов и охранного отделения, о чем и пойдет речь ниже.

В сознании русских людей слово "жандарм" вызывает примерно такие же отрицательные ассоциации, как слова "палач", "каратель", "изверг" или любое другое из этого смыслового ряда. Целые поколения революционно-демократических и советских историков XIX и XX веков изрядно потрудились над тем, чтобы представить защитников царского самодержавия и русской государственности в самом неприглядном свете и изобразить их как грубых, несправедливых, жестоких, коварных и лживых "врагов народа". И их труд не пропал даром - мы оказались чрезвычайно внушаемой нацией.

Получается странная картина: мы хотим стабильности и безопасности своей страны, но с презрением относимся к людям, которые честно выполняют эту работу. Мы пытаемся вернуть России честь и достоинство, но подвергаем остракизму граждан, которые всего лишь выполняли свой гражданский долг и оставались верными присяге. Существует масса фактов, свидетельствующих о том, что при изображении "царских сатрапов" историки зачастую не только замалчивали о них правду, но и занимались недобросовестной подтасовкой реальных фактов, безоговорочно принимая на веру измышления революционных демократов, которые в силу своих партийных и идеологических позиций вряд ли могли выступать в роли объективных и единственных свидетелей нашего прошлого.

Хотелось бы в этой связи уточнить термин "провокация", который многими авторами и историками автоматически связывается с деятельностью жандармов и работой царского политического сыска. Большевистская и советская историография без всяких оговорок априори называла служебную деятельность жандармов провокацией, а революционеров - жертвами провокации. Каждый внедренный в революционную среду агент полиции автоматически считался провокатором. Между тем провокация означает только одно: когда спецслужба сама провоцирует и подталкивает объекта своего наблюдения на свершение преступления и создает ему для этого благоприятные, заманчивые условия. Такое кое-где случается сейчас и случалось в прошлом. Называть же провокацией оперативные средства борьбы с ниспровергателями строя нечестно и некорректно. Разве может любая полицейская служба в борьбе с терроризмом обойтись без агентуры, без наружного наблюдения и без технических средств контроля, освещения и проникновения в лагерь террористов? В жандармско-полицейской среде царской России не все были "сатрапами", "грубыми мужланами" и "жестокими садистами", так же как в среде их противников - декабристов, народовольцев, эсеров и эсдеков - отнюдь не все были "рыцарями без страха и упрека". Факты свидетельствуют о том, что в царском жандармско-полицейском корпусе, начиная со времен Александра I и кончая последним Романовым Николаем II, было достаточно много честных, умных и идейно убежденных офицеров, которые болели за Россию, желали русскому народу благополучия и по-своему пытались влиять на ход событий.

В каждую эпоху находились люди, которые защищали русскую государственность (а защищать монархию в то время было равносильно тому, чтобы стоять на страже интересов государства), и если мы признаем право на существование армии, то должны признать также и право на обеспечение безопасности страны от подрывных элементов. Мы привыкли чествовать русскую армию, ее ратные подвиги и заслуги, какому бы царю она ни служила. Но вот до сих пор не можем воздать должное защитникам страны, сражавшимся на других фронтах - представителям спецслужб. Причин тому много: одна из главных - традиционное, зачастую оправданное-, неприятие власти вообще и "полицейских ищеек" в частности.

Как бы там ни было, такое отношение кажется несправедливым и даже обидным. Кстати, укажем на одну из "фигур умолчания" в отечественной историографии о полицейско-сыскных службах царской России: уже в XIX веке полицейские и жандармы в своей оперативной деятельности опирались на существующие в стране законы. Это означало, что, прежде чем осудить человека на смертную казнь или на каторгу, нужно было выявить доказательную базу, и уж на ее основе суды выносили приговоры. Нечего и говорить, что с революционно-пролетарским произволом большевиков этот порядок не имел ничего общего. Когда Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, специально созданная в 1917 году для расследования "преступной" деятельности бывших "царских сатрапов", допросила ответственных представителей тайной полиции и царской охраны, то сделала для себя сенсационное открытие: ничего противозаконного им инкриминировать было невозможно.

Жандармерия царской России была неоднородной не только с точки зрения человеческого материала, но и с точки зрения задач, которые она решала в ходе своей служебной деятельности. Уже в раннем средневековье борьба с двумя государственными преступлениями - крамолой, изменой и ересью, с одной стороны, и посягательствами на жизнь князей и царей, с другой - вызвала к жизни разные службы, получившие со временем название царской охраны и царского политического сыска (розыска), известного в революционных кругах как охранка. В царствование Александра I начинается формирование специализированных профессиональных подразделений с присущими им специфическими функциями и задачами: для тайной полиции и полицейского сыска (знаменитое Третье отделение) и для охраны августейшей персоны императора и членов его семьи. К сожалению, во многих советских, да и постсоветских трудах этой существенной разницы между охраной и политическим сыском (охранкой) не проводится и функции одной ветви полицейской службы приписываются другой.

Повседневная жизнь царского жандарма проходила в постоянной борьбе с "чумой" XIX века - народовольческой "крамолой" и террором, борьбе не на жизнь, а на смерть, потребовавшей многочисленных жертв с обеих сторон. Надо признаться, что на этом поприще жандармские офицеры Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов добивались ощутимых профессиональных результатов. Не их вина, что развитие России пошло по тому пути, по которому оно пошло. Спецслужбы и тогда, и в более поздние времена являлись всего лишь исполнителями политических директив и установок власть предержащих, но у власти не всегда хватало политической воли, прозорливости, ума и необходимой энергии, а у общества - правильного понимания их работы и необходимой поддержки. На Руси власть, и особенно полицию, никогда не любили.

Царские спецслужбы выдвинули из своих рядов целую плеяду жандармских офицеров и полицейских чиновников, сумевших доказать свою профессиональную пригодность, верность долгу и присяге и способность противостоять опасному внутреннему врагу, каким им представлялись, к примеру, "Народная воля" и боевые организации эсеров и эсдеков. Мы в первую очередь назвали бы здесь генералов Черевина, Герасимова и Спиридовича, полковников Мартынова и Заварзина, подполковника Судейкина, гражданских чиновников Департамента полиции Зубатова и Рачковского. Сейчас, с расстояния более сотни лет от того времени, с раскрытием новых архивных источников, их поступки и деяния предстают в совершенно ином виде.

И еще: возникшие при советском режиме спецслужбы, вопреки утверждениям их создателей, появились отнюдь не на пустом месте. Им не пришлось "изобретать велосипед". Они использовали весь накопленный Департаментом полиции опыт агентурно-оперативной работы, стыдливо умалчивая об этом.

Жандармы и полицейские были такими же людьми, как все, как мы. Они честно выполняли свой долг перед своим государем и своим Отечеством, так же как мы выполняем свой долг - перед своим. Они - часть нашей истории и потому достойны нашего уважения и внимания.

источник

0

2

Охранка при Николае II

Николай II унаследовал от отца систему политического сыска, которой удалось обуздать волну народовольческого террора, но которая в условиях повального заболевания России марксизмом стала сильно пробуксовывать. На смену народовольцам пришли боевые организации социалистов-революционеров и прочих борцов за народное счастье, и борьба разгорелась снова не на жизнь, а на смерть.

Серьезную реформу розыскного дела, ввиду явного усиления революционного террора, провел в 1902 году министр внутренних дел В. К. Плеве. На пост директора Департамента полиции он пригласил популярного, слывшего тогда за либерала прокурора Харьковской судебной палаты А. А. Лопухина, а на должность нового - Особого - отдела департамента был назначен С. В. Зубатов. Инициатором и проводником реформы стал Зубатов и его московская "команда". А. А. Лопухин некоторое время спустя так далеко зайдет в своем либерализме, что его вполне справедливо обвинят в предательстве. Он приобретет дурную славу - стать первым высокопоставленным чиновником Департамента полиции, выдавшим противнику - в данном случае эсерам в лице В. Л. Бурцева - государственные и служебные тайны.

В результате реформы политический сыск в губернских городах из ведения губернских жандармских управлений был почти полностью изъят и передан в руки вновь создаваемых охранных отделений (ОО). До 1902 года в России действовали всего три охранных отделения: в Москве (с 1881 годя), Петербурге (с 1866 года) и Варшаве (с 1900 года). В течение 1902 года охранные отделения создаются еще в десяти городах, в которых наблюдалась активная революционная деятельность. Создание ОО знаменовало собой появление по-настоящему эффективных и профессиональных полицейских органов, призванных вести борьбу с нараставшим революционным движением. Они по возможности обеспечиваются квалифицированными кадрами, снабжаются инструкциями и наделяются определенной свободой действий. Губернские жандармские управления должны были оказывать охранным отделениям на местах самую действенную поддержку.

В 1906–1907 годах в крупных и пограничных городах, в основном удаленных от центра России, стали создаваться охранные пункты (Благовещенск, Хабаровск, Владикавказ, Уссурийск, Витебск, Либава, Курск, Пенза), а также так называемые районные охранные отделения (POO) - укрупненные подразделения охранки, созданные по территориальному признаку, включавшие в свою сферу деятельности несколько губерний и более мелких отделений и охранных пунктов. Департамент полиции признал необходимым делегировать на места некоторые свои функции, и районные охранные отделения стали создаваться практически повсеместно. Введение новых органов охранки в местных губернских жандармских управлениях и жандармско-полицейских управлениях встречали не очень приветливо, они усматривали в этом ущемление своих прав и обязанностей, поэтому между ними и охранными отделениями стали немедленно возникать трения, что, естественно, сказывалось на результатах практической деятельности тех и других.

Теперь охранные отделения забирали в свое ведение у губернских жандармских управлений губернские города, и губернским жандармам оставалась функция реализации их оперативных наработок, то есть дознание и следствие по делам арестованных революционеров и привлечение их к судебной ответственности, а также ведение политического сыска в уездах и волостях.

В штабе корпуса жандармов и на местах усилением Департамента полиции были недовольны. Жандармы, считавшие себя асами розыска, а на самом деле - совершенно далекие от него, были обижены. Их значение в глазах местной общественности падало, к тому же их отлучили от "агентурной кормушки" - фонда на оперативные расходы и содержание агентуры. Противоречия между департаментом и Отдельным корпусом жандармов отразились в появлении новых кличек - "департаментские" и "охранники".

Жандармская молодежь таким изменениям радовалась. Были довольны и губернаторы, уставшие от неуправляемости жандармов. На "департаментских" можно было оказывать влияние, и у них, и у губернатора появилась общая заинтересованность в поддержании спокойствия и порядка в губерниях.

Но реформаторы Плеве, Лопухин и Зубатов не учли некоторых важных обстоятельств и фактически оставили провинцию на откуп революции. Конечно, вся революционная работа проходила в губернских городах, и потому вся сыскная информация стала концентрироваться в охранных отделениях. Но, кроме губернских городов, были еще уезды и волости, а вот на их "обслуживание" правительство ни денег, ни людей не выделило, губернские управления держали на два-три уезда одного жандармского офицера, который к тому же предпочитал жить не в уездном городке, а в губернской столице, а потому настоящей сыскной работы на местах не велось. В уезде сидел один жандармский унтер-офицер, полностью зависимый от уездной полиции и тоже тяготевший к уездному городу. "Веси", таким образом, оставались за пределами досягаемости. Практически губернские жандармские управления были отодвинуты в сторону от серьезной сыскной работы и имели все основания испытывать к охранке открытую неприязнь. При этом "департаментские охранники", получая денежное довольствие из штаба ОКЖ и из кассы ГЖУ, в оперативном смысле подчинялись Департаменту полиции и градоначальникам и в своих действиях от местного губернского жандармского управления были независимы. Между руководителями ГЖУ и ОО происходили постоянные ссоры, стычки и недоразумения; по вопросам сыска начальник охранного отделения, обычно не старше ротмистра, "командовал" начальником губернского жандармского управления - подполковником, полковником и даже генералом.

Штаб Отдельного корпуса жандармов проводил свою кадровую политику и, естественно, старался продвигать по службе своих офицеров, которые годами стояли в очереди на повышение в губернию 2-го или 1-го разряда, а Департамент полиции через министра внутренних дел проталкивал туда своих людей, более квалифицированных в сыскном отношении, нежели какой-нибудь засидевшийся на полицейско-железнодорожной работе подполковник или полковник.

Для того чтобы арестовать революционера или произвести на подозрительной квартире обыск, охранные отделения должны были получить на это ордер. Выдачей же ордеров ведали губернские жандармские управления. А поскольку обстановка от "департаментских" требовала оперативности, конспирации и определенного риска, то в запросах на ордер они не могли подробно мотивировать свои действия. В результате у "губернских" возникали законные подозрения: они подписывали ордера, не зная сути дела. Когда же охранные отделения передавали в ГЖУ свои реализованные арестами дела для производства следствия, то офицеры резерва губернских жандармских управлений относились к ним предвзято, подозревая "департаментских" во всех смертных грехах, например в липачестве и фабрикации дел (что, кстати, редко, но имело место).

Одним словом, механизм жандармско-полицейского сыска страдал серьезными конструктивными просчетами и с трудом справлялся с поставленными перед ним задачами.

В. Д. Новицкий в своих мемуарах утверждает, что "…ненависть и злоба не только начальников жандармских управлений, но и вообще офицеров корпуса жандармов дошла до ужасающих пределов… к Департаменту полиции…". И, скорее даже не ненависть, а обычная вульгарная зависть к сотрудникам охранных отделений, лезущим под пули террористов и получавшим вне очереди офицерские звания, в то время как офицеры губернских жандармских управлений (табуретная кавалерия!), прежде чем получить очередное звание, по девять лет протирали штаны в кабинетах. Такое "ненормальное" положение, конечно же по словам "губернских" и "железнодорожных", вносило разлад в благонамеренную офицерскую заводь Отдельного корпуса жандармов.

В 1906 году Министерство внутренних дел "вчинило" и жандармско-полицейским управлениям железных дорог в обязанность заниматься агентурно-следственной работой в своей полосе ответственности. Это было страшное посягательство на само спокойствие "железнодорожников", проводивших свое время в пикниках, охотах и бесплатных путешествиях по необъятной Российской империи.

"Железнодорожник" генерал Д. А. Правинов в своих парижских мемуарах утверждает, что конфликт между охранными отделениями и губернскими жандармскими управлениями на местах был мотивирован традиционными, времен Третьего отделения, представлениями "губернских" о своей роли. По мнению генерала, ГЖУ видели свое предназначение не в том, чтобы выступать в роли агентов политического сыска, а в том, чтобы быть "…по преимуществу органами власти, обязанными наблюдать, направлять и руководить на местах нормальным развитием государственной и общественной жизни". В этом представлении воплотилось все: и врожденное дворянское чистоплюйство, и отказ заниматься черновой работой с "пресловутыми секретными сотрудниками", и неспособность понять, что общественная и государственная жизнь уже пошла далеко не по нормальному пути, и желание отсидеться в стороне от опасной и тяжелой работы.

Командир Отдельного корпуса жандармов барон Ф. Ф. фон Таубе в 1906 году сделал попытку "навести порядок" в корпусе и под предлогом устранения "антагонизма между частями корпуса и ОО" исключить жандармских офицеров, служивших в Охранном отделении, из списков корпуса, для чего подал записку министру внутренних дел П. А. Столыпину. Реакция министра была резкой: "Мне надоели пререкания между ДП и КЖ, необходимо устранить путем особой инструкции". Пререкания устранили: Таубе и его заместителей "ушли" с постов в Отдельном корпусе жандармов, директор Департамента полиции Трусевич издал особую инструкцию, благодаря которой охранные отделения получили значение самодовлеющих органов. При Трусевиче же стали создаваться региональные - районные - охранные отделения, включавшие в себя несколько губернских жандармских управлений и охранных отделений, имевших целью, с одной стороны, централизовать на местах ведение политического сыска и, с другой, разгрузить от мелочных дел центральный аппарат Департамента полиции.  Например, Поволжское районное охранное отделение включало в сферу своей деятельности политический сыск в Казанской, Самарской, Саратовской, Симбирской, Астраханской и Тамбовской губерниях. Практика показала, что районные охранные отделения себя не оправдали, но отнюдь не потому, что была плоха идея, а из-за недостатка квалифицированных кадров. Аппараты районных охранных отделений стали просто еще одним бюрократическим заслоном на пути живой оперативной работы.

"Губернские" и сторонники "либеральных" методов ведения сыскной работы еще "отыграются" на "департаментских" - такой шанс им в 1913 году предоставит товарищ министра внутренних дел, командир Отдельного корпуса жандармов и заведующий полицией генерал В. Ф. Джунковский. Он начнет ликвидацию охранных отделений и передачу их в лоно губернских жандармских управлений, он ликвидирует агентурное наблюдение в армии и оставит ее на произвол большевистской "циммервальдской" пропаганды. Чем заслужит благосклонное внимание большевиков и пойдет - один из немногих жандармских офицеров - к ним в услужение. Но все это еще будет, а пока…

…Заведующим Особым отделом Департамента полиции в 1902 году (при Лопухине) был назначен С. В. Зубатов, который сменил на этом посту некоего Зиберта. "Летучий отряд" филеров Медникова был переведен вместе с Зубатовым из Москвы в Петербург и зачислен в центральный аппарат департамента. Николай II утвердил новое положение об охранке, отделения которой на местах подчинялись теперь исключительно ДП. В строевом отношении начальники отделений прикомандировывались к Губернским жандармским управлениям, но подчинение это было сугубо формальным: они полностью зависели теперь от Лопухина и старались держаться в своих городах ближе к губернаторам.

Департамент полиции располагался в монументальном здании на набережной Фонтанки, 16. Что собой представляло это здание, дает представление малоизвестный очерк Б. Игнатьева "Занятие Департамента полиции 1–4 марта 1917 года". В первые дни Февральской революции 1917 года Б. Игнатьев был назначен Петроградской городской думой комиссаром подрайона Литейного района городской милиции, и в его ведении оказалось здание Департамента полиции на Пантелеймоновской улице. 1 марта он с двумя милиционерами - студентом и юнкером - осмотрел свой "объект". Перед воротами ДП Игнатьев среди снега и слякоти увидел тлеющие кучи бумаг. Ворота дома были заперты, и милиционеры через сломанную дверь проникли в особняк министра внутренних дел. Разгром в особняке министра показался им не таким уж опустошительным и страшным. Через церковь они перешли в служебные помещения, где увидели, что погромщики поработали здесь основательно - как выразился сам автор очерка, довольно интенсивно. Впрочем, архив оказался более или менее целым. Через два-три дня Игнатьев принял участие в акте вскрытия кассы ДП: "По темной черной лестнице… мы поднялись в четвертый этаж, там прошли несколько комнат, и в одной из них сопровождавший нас старый вахтер поднял в полу так называемую отпускную дверь, под которой оказалась лестница. Мы по ней спустились и затем попали в комнату с забранным решеткой окном… туда вела внушительная несгораемая стальная дверь… Вся эта дверь и самые стены носили следы отчаянных попыток проникнуть в кладовую… Все было изувечено, но проникнуть в кладовую громилам не удалось… Мы сдали найденные ценности помощнику градоначальника под расписку. Этот бравый капитан небрежно сунул все эти миллионы в простой шкаф с делами и даже не закрыл его на ключ… Впоследствии я слышал, что эти ценности были… расхищены".

Архив Департамента полиции по указанию министра юстиции А. Ф. Керенского был передан в Академию наук, теперь он в Целости и сохранности находится в ГАРФ, фонд 102, и насчитывает 301 569 дел, из которых 42 тысячи - материалы Особого отдела.

Но вернемся в 1902 год. Внедрение в революционные организации внутренней агентуры по методу С. В. Зубатова и филерское наблюдение по Е. П. Медникову - специально подготовленными для этого сотрудниками, а не случайными людьми - вводились теперь повсюду. Опытные филеры из "летучего отряда" получали назначения начальниками бригад наружного наблюдения в губерниях, их кураторством неусыпно занимался все тот же Евстратий Павлович. Департамент полиции фактически в первый раз взял в свои руки все нити политического сыска в стране и стал фактически и деловито руководить им.

С новой реформой все офицеры московской охранки, задававшей тогда тон всей розыскной работе в империи, были повышены в должности: подполковник Сазонов стал начальником Петербургского охранного отделения, ротмистр Ратко - Московского, ротмистр Петерсен - Варшавского, а ротмистр Герарди стал начальником дворцовой полиции. Переехал в Особый отдел Департамента полиции к Зубатову и гражданский чиновник и бывший революционер Меньшиков. Спиридович, как самый младший, получил предписание заступить на пост начальника небольшого, но видного Таврического охранного отделения, обслуживавшего царскую резиденцию в Ливадии, а затем стал начальником Киевского охранного отделения.

Основным направлением розыскной работы, наряду с перлюстрацией, официальным надзором и наружным наблюдением, стало использование так называемой внутренней агентуры и проникновение полиции в ряды революционных организаций как в самой России, так и за ее пределами (аппарат загран-агентуры), и возглавил эту работу Особый отдел Департамента полиции. Первым заведующим Особым отделом был бывший кавалерист Л. А. Ратаев - человек не без способностей, завзятый театрал и драматург, потом его сменил Зиберт, а того - уже С. В. Зубатов, в то время как во главе агентурной работы среди революционных эмигрантов был поставлен П. И. Рачковский. При П. А. Столыпине Особый отдел был реструктурирован в два подразделения: Особый отдел "А", занимавшийся разработкой революционных партий и других тайных организаций, и Особый отдел "Б", наблюдавший за общественными организациями типа профсоюзов (потом отдел "Б" будет реформирована 4-е делопроизводство, и все вернется опять к одному Особому отделу). Остановимся кратко на перлюстрации - самом старом и испытанном методе оперативного добывания улик и вообще информации о деятельности заговорщиков, революционеров и противников государственного строя.

Перлюстрацией в России пользовались с незапамятных времен. Как только пришел обычай переписываться, так и возникла необходимость заглядывать в письма корреспондентов. Чаще всего перехватывались и вскрывались письма иностранных послов. В последние годы правления династии Романовых основанием для внесудебного просмотра корреспонденции служил секретный указ Александра III, изданный сразу после убийства его отца. В этих целях на почтамтах Петербурга, Москвы, Варшавы, Одессы, Киева, Харькова, Риги, Тифлиса, Томска, Вильны, Нижнего Новгорода и Казани были учреждены пункты перлюстрации - ПП (широкая публика называла их "черными кабинетами") - укромные изолированные со всех сторон комнаты, не доступные не только для коллег перлюстратора, но вообще ни для какого бы то ни было начальства. Перлюстраторы - гражданские чины Департамента полиции - по указанию директора ДП отсортировывали нужные письма, если необходимо - вскрывали их сами, например, если речь шла о корреспондентах, подозревавшихся в неблагонадежности (контроль по подозрению) или уже находившихся в оперативной разработке полиции (контроль по наблюдению), или передавали их местному охранному отделению. На контролировавшихся по наблюдению Департамент полиции "спускал" в пункты перлюстрации списки их адресов с указанием вскрывать входящие и/или исходящие письма и направлять копии их в Петербург. Письма "по подозрению" вскрывались главным образом на основании почерков корреспондентов. Ясно, что перлюстраторы в таком случае должны были обладать отличной памятью, наблюдательностью и особым чутьем.

Во всей Российской империи от перлюстрации корреспонденции гарантировались лишь две особы: царь и министр внутренних дел. Письма обычно вскрывались на водяном пару, перефотографировались, при необходимости анализировались на наличие тайнописи, при обнаружении таковой обрабатывались специальными кислотными составами и, если при этом не повреждались и сохраняли свой обычный вид, отправлялись адресату.

В связи с тем что перлюстрация считалась одним из самых секретных методов работы Департамента полиции, то к ней офицеров Отдельного корпуса жандармов не допускали. Обычно работник ПП трудился на своем месте до самой своей смерти, пока его не заменял новый сотрудник - очень часто сын или другой близкий родственник. К началу XX века в России в "черных кабинетах" сложились настоящие "трудовые династии" перлюстраторов. Чиновники "черных кабинетов" О. К. Вейсман, Н. В. Яблочков и Э. К. Зиверт были сыновьями старшего цензора Санкт-Петербургского почтамта К. К. Вейсмана, московского перлюстратора В. М. Яблочкова и киевского цензора К. Ф. Зиверта. Цензор московского и одесского почтамтов Ф. Б. Гольмблат шел по стопам петербургского цензора 70-х годов Б. Р. Гольмблата. Цензор Л. X. Гамберг был племянником жены Вейсмана. М. Г. Мардарьев, прослуживший до последних дней падения царского режима, имел рабочий стаж более 35 лет, а его брат тоже служил почтовым цензором в Вильно, Казани и Киеве. В историю перлюстрации вошел рационализатор и изобретатель В. Кривош, предложивший вскрывать письма с помощью приспособления типа электрического чайника и тонкой иглы, а также новую технику изготовления смесей для печатей.

Но тайнописный текст мог быть еще и зашифрованным, и тогда к его расшифровке привлекались специалисты-дешифровщики. Одного такого специалиста по фамилии Зыбин описывает П. П. Заварзин, работавший тогда в Москве. Зыбину предстояло расшифровать текст перехваченного письма социал-демократов. "Высокий худощавый брюнет лет сорока с длинными, разделенными пробором волосами, совершенно желтым цветом лица и живым пристальным взглядом, - таким предстал Зыбин перед сотрудниками московской охранки. - Он был фанатиком, чтобы не сказать маньяком, своего дела. Простые шифры он разбирал с первого взгляда, зато более сложные приводили его в состояние, подобное аффекту, которое длилось, пока ему не удавалось расшифровать документ".

Зыбин прямо с поезда, не позаботившись о гостинице, явился к Заварзину и, едва поздоровавшись, тотчас попросил показать ему письмо. Ему подали копию, но он ее отверг. Узнав, что оригинал письма уже отправлен обратно на почту, Зыбин, не обращая внимания ни на какие уговоры, без шапки бросился вон из комнаты с явным намерением бежать в почтовое отделение. Его еле успели схватить за рукав на улице, когда он уже садился в извозчичью пролетку, и объяснить, что письмо истребовано с почты обратно по телефону и уже находится на пути в Гнездниковский переулок. Зыбин вернулся, схватил копию и стал ее сосредоточенно изучать. Заварзин задал ему несколько вопросов, но Зыбин не удостоил его ответом - для него ничего больше вокруг не существовало. Заварзин появился обратно в кабинете у Зыбина через полтора часа и застал его все в том же положении с карандашом в одной и уже с оригиналом письма в другой руке. Он время от времени что-то писал, но бумаги не хватало, и он тогда хватал лежавшие на столе дела и писал что-то на их обложках. Заварзин дважды окликнул его, но добился лишь того, что Зыбин поднял на него блуждающий взор и опять уткнулся в свое дело.
Заварзин схватил его за рукав и повел к себе обедать. За обедом с письмом и карандашом Зыбин не расстался, хлебнув несколько ложек супа и оттолкнув от себя тарелку, он взял пустую тарелку, перевернул ее кверху дном и стал писать на ней. Карандаш скользил, писать было трудно, тогда он нетерпеливым жестом вытащил манжету рубашки и стал чертить что-то на ней. На хозяев он никакого внимания не обращал. Заварзин попытался развлечь его разговором, но все было тщетно. Вдруг гость вскочил и закричал:
- Тише едешь - дальше будешь! Да, да!
Ошеломленная мадам Заварзина посмотрела на гостя. Гость стоял и уже более тихим голосом, словно в трансе, повторял:
- Тише едешь - дальше будешь. Ведь "ш" вторая буква с конца и повторяется четыре раза… Вот дурак! "На воздушном океане без руля и без ветрил" было куда труднее!
Тут Зыбин очнулся, сел и продолжал обедать уже как вполне уравновешенный человек:
- Теперь можно и отдохнуть.
Осталось лишь радостное возбуждение от одержанной над текстом победы. Зыбин признался, что за всю свою жизнь ему не удалось расшифровать только шифр одного австрийского шпиона. Впрочем, добавил он, это было давно, и теперь бы он и с ним справился.

Иван Александрович Зыбин в Департамент полиции поступил после Петербургской классической гимназии в августе 1887 года на должность скромного "чиновника письма", потом был назначен старшим помощником делопроизводителя, а с 1902 года заведовал V отделением Особого отдела ДП, занимавшимся перлюстрацией писем и расшифровкой текстов. По воспоминаниям тогдашнего заведующего Особым отделом А. Т. Васильева, "…этот человек обладал удивительным чутьем на все, что должно было вводить в заблуждение, и не однажды, после быстрого просмотра зашифрованного документа, мог сказать, что та или другая строка не нужна и не должна учитываться при дешифровке, или же мог сразу указать на вкрапления не имеющих смысл группы цифр, которые должны были затруднить поиск ключа к шифру". На курсах штаба Отдельного корпуса жандармов И. А. Зыбин читал лекции по шифрам и секретной переписке. После революции этого уникального специалиста - возможно, единственного на всю Россию - взяла на работу ВЧК. Как складывалась его жизнь при советской власти, неизвестно.

оскольку почта и телеграф Российской империи были подчинены, как и Департамент полиции, министру внутренних дел, то никаких бюрократических препятствий для осуществления перлюстрации не существовало. Взять, к примеру, пункт перлюстрации Главного почтамта Петербурга, в котором до самого 1917 года проработал упомянутый выше Мардарьев, дослужившийся до высокого чина статского советника и известный только министру внутренних дел, директору почтамта и одному-двум лицам из ДП. В первый же день работы нового министра в его кабинете бесшумно появлялся сухонький незаметный старичок, учтиво и немногословно представлялся "Его Превосходительству" и с таинственным видом доставал из портфеля большой пакет, снабженный грифом "совершенно секретно" и опечатанный тремя сургучными печатями. Это был Мардарьев. Он подавал пакет министру и просил его вскрыть. Заинтригованный министр вскрывал конверт и извлекал из него указ Царя-Миротворца. Между ним и Мардарьевым происходил краткий обмен полезными соображениями, после чего Мардарьев предлагал министру ознакомиться с текстом указа. Ознакомившись, министр клал указ обратно в конверт, с помощью перлюстратора, подававшего расплавленный сургуч, личной печатью опечатывал пакет и возвращал его обратно. Старичок забирал пакет, клал его в портфель, почтительно раскланивался и тихо удалялся. И так до холостого выстрела "Авроры" - тихо, чинно и благопристойно…

…Крупные реорганизации внутри Департамента полиции происходят в конце 1906-го - начале 1907 года при директоре М. И. Трусевиче. Серьезное внимание уделялось теперь политической благонадежности государственных и земских служащих (6-е делопроизводство), создается Регистрационный отдел с Центральным справочным аппаратом, ведающим учетом попавших в поле зрения охранки всех неблагонадежных лиц. Особый отдел продолжил функционирование на базе сохранившегося Особого отдела "А". Теперь он состоял из четырех отделений:
1-е отделение занималось общим руководством всех розыскных органов империи, в его подчинении сосредоточились все главные секреты Департамента полиции - фотографическая часть, листковый архив, химический кабинет, шифровальная часть, материалы перлюстрации (позже перлюстрация будет выделена в самостоятельное отделение);
2-е отделение вело наблюдение за партией эсеров;
3-е обслуживало РСДРП, Бунд и других эсдеков;
4-е вело розыск и наблюдение за общественными организациями: железнодорожным и почтово-телеграфным союзами, за польскими социалистами и другими национальными партиями, кроме социал-демократических.

В структуре Департамента полиции были, кроме того, инспекторский отдел, а позже организован секретариат, занимавшийся кадровыми вопросами личного состава департамента.

В 1908 году Особый отдел ДП возглавил Е. К. Климович, второй после Л. А. Ратаева жандармский офицер, но самые серьезные изменения в работе Особого отдела произошли уже в 1910 году при полковнике А. М. Еремине и вице-директоре Департамента полиции С. Е. Виссарионове, которым удалось розыскное дело поставить если не на научную, то, во всяком случае, на твердую теоретическую и практическую базу. В этот период большое внимание стало уделяться профессиональной подготовке жандармских офицеров, для них были организованы курсы переподготовки и повышения квалификации, на которых преподавались тактика и методы работы противника - основных революционных партий, "теоретики" отдела занялись написанием учебных пособий, инструкций, аналитических записок и брошюр.

Противостояние между губернскими жандармскими управлениями и охранными отделениями болезненно сказывалось на результатах работы обоих подразделений и непрерывно ощущалось на местах. Прав был бывший народник Л. Тихомиров, который писал о Третьем отделении, что "трудно себе представить более дрянную политическую полицию, чем была тогда. Собственно, для заговорщиков следовало бы беречь такую полицию; при ней можно было бы, имея серьезный план переворота, натворить чудес…". Пришедшие на смену Третьему отделению губернские управления и охранные отделения по оперативному мастерству стояли на порядок выше, но зато они имели дело уже не с дилетантами от революции, какими были народники, а с профессиональными революционерами. Единоборство Департамента полиции и марксистских партий с сиюминутной точки зрения шло с переменным успехом, но с учетом перспективы борьба эта для охранников была безнадежной.

Сотрудниками охранных подразделений, за малыми исключениями, в основном были жандармские офицеры, набиравшиеся из армии и прошедшие специальный отбор и подготовку (в качестве исключения можно привести пример московской охранки, которую некоторое время возглавлял известный С. В. Зубатов, лицо сугубо гражданское и неаттестованное).

Жандармы никогда не пользовались симпатиями в русском обществе, особенно среди интеллигентов. Наша интеллигенция почему-то всегда находилась в оппозиции к государственному строю, причем в оппозиции не конструктивной, что было бы благом для страны и народа, а сугубо деструктивной. В среде же патриотической, в частности офицерской, попасть в жандармский корпус считалось делом чести, а жандармская работа - важной, престижной и интересной (не в последнюю очередь благодаря повышенным окладам).

Чтобы стать жандармом, необходимо было выполнить пять условий: быть потомственным дворянином, окончить по первому разряду военное или юнкерское училище, прослужить в строю не менее шести лет, не быть католиком и не иметь долгов. При этом резко выраженных противопоказаний для зачисления в Отдельный корпус жандармов лиц еврейской национальности сформулировано не было. В результате и в ОКЖ, и в Департаменте полиции, включая самый важный и секретный его Особый отдел, работали евреи Виссарионов, Ландезен-Гартинг, генерал Секеринский и многие другие.

Желающих среди армейских офицеров было более чем достаточно, поэтому конкурс обычно был большой. Рекомендации и покровительство людей с положением помогали редко и на решение отборочной комиссии практически не влияли. Жандарм-мемуарист А. Поляков вспоминает, что протекция практически лишь ухудшила его положение и вызвала раздражение у руководства корпуса, и только личное обращение к начальнику штаба ОКЖ генералу Зуеву помогло ему добиться выполнения своей просьбы. Мотивация у кандидатов для поступления в Отдельный корпус жандармов была самой разной: были люди идейные, как А. П. Мартынов, но было много и таких, которых прельщали престиж службы, возможность сделать карьеру и высокое жалованье (А. Поляков и большинство других).

А. П. Мартынов, выходец из армейской среды, переведенный сначала в Московский жандармский дивизион (жандармские дивизионы, созданные при Московском, Петербургском и Варшавском губернских жандармских управлениях, выполняли роль конной полиции и охраны в общественных местах) и уже оттуда поступивший в Отдельный корпус жандармов, в своих воспоминаниях без всяких прикрас описывает атмосферу подготовки, прохождения экзаменов и распределения выпускников по жандармским подразделениям. Оказывается, у жандармских абитуриентов была отработана своя школярская система подготовки к вступительным экзаменам: для них старшие товарищи и сердобольные офицеры из штаба ОКЖ заготавливали учебную литературу, подлежащую обязательному штудированию, и образцы сочинений для письменного экзамена. А. П. Мартынову повезло, потому что его брат, уже служивший в Московском губернском жандармском управлении, снабдил его всем необходимым.

Но простой зубрежкой дело не ограничивалось: офицеры искали и находили ходы в самом штабе ОКЖ, ответственном за проведение вступительных экзаменов. И Мартынов, и Спиридович вспоминают, что в штабе Отдельного корпуса жандармов в Петербурге, что у Цепного моста против церкви Святого Пантелеймона, служил курьером один старичок, которому "знающие" кандидаты всегда давали на "чай" и не оставались внакладе. Старичок вел такого офицера к старшему писарю строевой части Орлову, "крупному винту" в штабном механизме, кандидат оставлял и у него пару-тройку рублей. Зато новичок получал от Орлова список литературы, необходимой для сдачи устного экзамена по "общему развитию", и массу ценных указаний о том, как нужно себя вести, чтобы не споткнуться на экзаменах. К примеру, он предупреждал, что такой-то преподаватель из года в год задавал один и тот же коварный вопрос: "А что написано на спичечном коробке?" Правильный ответ был: "В данной бандероли вложено 75 спичек". Само собой разумеется, что все документы на поступление в корпус оформлялись Орловым быстро, грамотно и без проволочек. "Крупный винт" был полезен жандармским офицерам и в будущей службе: он всегда мог подсказать выгодную, освободившуюся в каком-нибудь губернском жандармском управлении вакансию, вовремя "двинуть" приказ на повышение в звании или на получение награды. Одним словом, Орлов был незаменим, и офицеры, приезжая из провинции в Петербург, непременно его посещали.

Испытания для кандидатов устраивались в здании Петербургского жандармского дивизиона, что на улице Кирочной, и состояли из устного и письменного экзаменов.

На устном экзамене проверялся общий культурный и политический кругозор кандидата: к примеру, могли спросить, читал ли кандидат газету "Новое время" или брошюру Л. Тихомирова "Конституционалисты в эпоху 1881 года" и если - да, то что он по этому поводу думает; могли также предложить перечислить реформы Александра II, рассказать какой-нибудь эпизод из истории или об административном устройстве империи или сказать, в чем состояла разница между Комитетом и Советом министров. Письменный экзамен представлял собой сочинение на заданную тему, например, "Влияние реформы всесословной воинской повинности на развитие грамотности в народе" или "Значение судебных реформ 1864 года". Фантазии приемной комиссии хватало на две-три "ходовые" темы, предлагавшиеся абитуриентам из года в год без всяких изменений и дополнений, что наглядно подтверждают мемуары Мартынова, Спиридовича, Заварзина, Полякова и других. Грозой абитуриентов считался действительный статский советник Департамента полиции Янкулио. Председателем приемной комиссии был начальник штаба корпуса генерал Зуев.

Перед экзаменами уже солидные поручики и штабс-капитаны волновались, как гимназисты, ходили бледные по коридору, уткнувшись в брошюры и книги, и ждали, когда их вызовут на "ковер". Старичок-курьер и тут не бросал в беде трясшихся от страха офицеров. Когда его спрашивали, что могут спросить на экзаменах и что нужно делать, чтобы не провалиться при ответе, старичок глубокомысленно отвечал: "Надо все знать, не волноваться - и тогда выдержите экзамен".

Все мемуаристы отмечают, что петербургские жандармы, работавшие в штабе ОКЖ, к абитуриентам, приехавшим из провинции, относились сухо, холодно, свысока и особой приветливостью не отличались. "Проходили они мимо нас мрачные, насупившиеся, погруженные в свои, нам, новичкам, непонятные мысли, - пишет Мартынов. - Особенно выделялся своей мрачностью и отталкивающе-нелюбезным видом… адъютант по строевой части полковник Чернявский… Он мрачно выслушивал какой-нибудь обращенный к нему вопрос и "буркал" в ответ что-нибудь кратко и весьма холодно". О Чернявском в том же духе упоминает в своих мемуарах и Спиридович. Много лет спустя Мартынов узнал причину такого поведения старшего адъютанта: он был заядлый картежник и постоянно проигрывался. Впоследствии, назначенный начальником Московского жандармско-полицейского управления железных дорог, Чернявский растратил казенные деньги и был уволен со службы.

Выдержавшие экзамены вносились в кандидатские списки и должны были ждать вызова на прослушивание лекций по специальным дисциплинам, то есть на спецучебу. В этот период осуществлялась всесторонняя проверка кандидата на выполнение вышеупомянутых условий, поэтому ожидание вызова растягивалось иногда на месяцы и даже годы. Интересно, что принятый слушателем А. П. Мартынов по возвращении в Москву из жандармского дивизиона был переведен на работу адъютантом Московского губернского жандармского управления и, не имея еще аттестата об окончании спецкурсов, успешно работал на новом поприще.

Учеба жандармов носила довольно поверхностный и скоротечный характер и происходила в том же здании Петроградского жандармского дивизиона с 11.30 до 14.00–15.00. Там, в мало приспособленном и тесном помещении, старшие адъютанты (такая была должность, причем младших адъютантов не было), заведовавшие каким-либо отделом штаба корпуса, прирабатывали к основному своему содержанию и читали лекции по уголовному праву, по производству расследований и дознаний, вдалбливали уставы и инструкции жандармской службы, включая железнодорожный устав. А. П. Мартынов отмечает, что лекторы были слабые, практики оперативной работы не имели и читали курсы совсем не интересно. О самом главном - об общественных и революционных организациях, их методах работы против режима и методах борьбы режима с революционерами - на этих курсах не говорилось ни слова. Из Департамента полиции приносились старые дела жандармских дознаний, и слушатели должны были знакомиться с ними и постигать науку политического сыска. Предполагалось, что все это выпускники усвоят на будущей практической работе. После лекций все устремлялись в буфет, где, как пишет Поляков, слушатели задерживались до самого вечера. Буфетные сидения переносились в какой-нибудь "Аквариум" или другое питейное заведение. Один из преподавателей, А. И. Маас, нравился слушателям больше других: он был отменно вежлив в обращении и не гнушался в компании с курсантами выпить рюмку-другую и поделиться с ними "тайнами мадридского двора" из закулисной жизни корпуса и Департамента полиции.

Учебу на курсах завершали выпускной экзамен, приказ о зачислении в Отдельный корпус жандармов и процедура распределения. Никакой дополнительной присяги от выпускников не требовалось. Штаб составлял списки вакансий по губернским жандармским управлениям (ГЖУ), жандармско-полицейским управлениям железных дорог (ЖПУ) и в охранные отделения (ОО) и предлагал лучшим выпускникам самим выбрать место службы, после чего воодушевленные и счастливые жандармы, в синих мундирах с белыми аксельбантами, разъезжались по городам и весям необъятной империи. Большинству выпускников служба в охранке не нравилась, поэтому в первую очередь разбирались вакансии в ЖПУ, где служба была намного спокойней, а потом уж в ГЖУ. В охранку шли "идейные борцы" против революции.

На распределении и выяснялось, какими соображениями руководствовался тот или иной офицер, поступая в Отдельный корпус жандармов. Из 60 выпускников, кончивших курс вместе с Мартыновым, на работу в охранные отделения пожелали идти всего трое. Но и тут Мартынову, мечтавшему поработать в Московском охранном отделении под Зубатовым, не повезло - во всем оказался виноват "мрачный мерзавец" Чернявский. Мартынов был уже уверен, что вакансия в Москву окажется никем не востребованной, так оно и получилось, но когда он вошел в приемную штаба корпуса, полковник Чернявский мрачно и холодно спросил его:
"Желаете ли взять вакансию на должность адъютанта Санкт-Петербургского губернского управления?"

Служба в столице считалась во всех отношениях престижной - быть на виду у начальства и получать столичную надбавку к жалованью в размере 25 рублей (наградные на рождественского гуся). Но лучше всего охранное дело было поставлено тогда у Зубатова, поэтому Мартынов начал было объяснять полковнику, что хотел бы взять вакансию в Московскую охранку. Чернявский, не дав ему до конца высказаться, снова, уже с угрозой в голосе, задал свой вопрос. Смущенный Мартынов снова стал объясняться, что хотел бы получить практику охранного дела, что он - коренной москвич и тому подобное, но Чернявский опять прервал его и сказал: "Идите объясняться к помощнику начштаба!"
Помначштаба Капров был таким же "биндюжником среди жандармов", что и картежник Чернявский, и объяснение с ним не предвещало ничего хорошего. Только мрачное настроение Капрова объяснялось геморроидальными коликами. Капров встретил строптивого выпускника злобным раздражительным взглядом:
- Вы что же это, поручик, хотите начинать службу в Отдельном корпусе жандармов с прямого неподчинения начальству? От этого добра не ждите! Вам предлагают одну из лучших вакансий, а вы отказываетесь от нее. Как же вы намерены служить в корпусе?

Мартынов открыл рот, чтобы привести свои доводы, но Капров опять загремел на мрачных угрожающих нотах:
- Отвечайте: желаете ли вы взять вакансию в Санкт-Петербургское губернское управление?

И тут Мартынов понял, что возражать было бесполезно. Он заявил о своем согласии, развернулся по-военному и… поехал на Тверскую улицу принимать вакансию в Петербургском губернском жандармском управлении.

источник

0

3

Повседневная жизнь Московской охранки

Перенесемся в ясный январский день 1900 года и последуем за выпускником жандармских курсов 1899 года - ротмистром А. И. Спиридовичем, одетым в синий мундир с белыми аксельбантами, которого  московский "ванька" катит представляться по месту службы. Предоставим ему слово:

".. Еду в Гнездниковский переулок являться в охранное отделение. Двухэтажное здание зеленоватого цвета окнами на переулок. Вхожу в небольшую правую дверь. Темный вход, довольно большая полунизкая передняя, из которой несколько маленьких дверей в крошечные приемные. В дальнем правом углу странная витая лестница наверх. Из того же угла теряется в темноте узкий коридорчик.

Некто в штатском спрашивает меня, что мне угодно, и, узнав, что я новый офицер и приехал на службу, схватился снимать пальто и, попросив подождать, полетел по витой лестнице. Вошел полицейский надзиратель и любезно раскланялся. Постояв немного, он заглянул в каждую дверь и плотно прикрыл их - очевидно, дежурный. Из темного коридорчика появился служитель с огромным подносом, полным стаканов чая, и осторожно стал подниматься по винтовой лестнице.

Вскоре скатившийся с нее докладчик попросил меня следовать за ним. Поднимаюсь: чистый широкий коридор. Прохожу большую светлую комнату; много столов, за ними - чиновники - пишут; стучат машинки; груды дел. Дальше - небольшая комнатка, полная дуг с листками, что похоже на адресный стол. Проходим через маленькую темную переднюю и входим в небольшой, в два окна, кабинет. Американский стол-конторка, диван, несколько стульев.

Навстречу поднимается упитанный, среднего роста штатский, полное здоровое румяное лицо, бородка, усики, длинные русые волосы назад, голубые спокойные глаза. Представляюсь. Он отвечает:
- Медников, старший чиновник для поручений, - и с улыбкой просит садиться. - А мы вас ждем, очень рад-с, скоро придет и начальник.

…Обмениваемся ничего не значащими фразами о погоде и морозе. Смотрю на портреты на стене. Один из них женский, как узнал потом, революционерки Курпатовской, на другом же красивый мужчина. Увидев, что смотрю на него, Медников говорит: "Это Судейкин".

…Немного спустя Медников стучит в дверь, что в углу комнаты, и приглашает меня жестом за собой. Вхожу в большой, нарядный, не казенный кабинет. На стене прелестный, тоже не казенный, царский портрет. Посреди комнаты среднего роста человек в очках, бесцветный, волосы назад, усы, борода, типичный интеллигент, это - знаменитый Зубатов.
Представляюсь, называя его "господин начальник". Он принимает мой рапорт стоя, по-военному опустив руки, и, дав договорить, здоровается и предлагает папиросу. Отказываюсь, говорю, что не курю. Удивляется:
- Может быть, и не пьете?
- И не пью.
Начальник смеется и, обращаясь к Медникову, говорит:
- Евстратий, и не пьет!

…Спросил, женат ли я, как думаю устроиться и, предложив еще несколько вопросов, Зубатов сказал, чтобы я шел являться обер-полицмейстеру, и мы распрощались… Сделав затем несколько визитов, я вернулся в отделение, где перезнакомился со служащими. Помощником начальника был жандармский подполковник Сазонов, которому Зубатов и передал меня для выучки. Были в отделении еще два жандармских офицера - Петерсен и Герарди, но они находились в командировках… В отдельном кабинете сидел сумрачный в очках блондин, бывший когда-то революционером, Л. П. Меньщиков. В комнате рядом сидели делопроизводитель, от которого всегда отдавало "букетом", и чиновник для поручений А. И. Войлошников, симпатичный, приветливый, хороший человек…

Скоро затем Сазонов пригласил меня к себе в свой громадный кабинет с двумя письменными столами, с портретами по стенам и зеркалом на угловом столике, и дал краткое, но толковое объяснение о том, что такое охранное отделение и какие его права и обязанности. По-товарищески же посоветовал, как к кому относиться и с кем и как не держаться. О Зубатове и Медникове он говорил особенно серьезно, упирая на то, что они отлично знают свое дело. Советовал мне не допытываться очень, где, что и как, объясняя, что со временем само все придет и что так будет лучше, так как очень любопытных не любят. Предупредил он и о том, что по отношению к посторонним надо быть сдержанным на словах, быть осторожным, конспиративным, как выразился он, т. е. ничего о служебных делах не рассказывать; не рассказывать ничего и домашним.

В 6 часов Сазонов сказал мне:
- Ну, теперь пойдем прощаться к начальству, таков у нас порядок.
Мы прошли в кабинет Медникова, где кроме него были Зубатов и Войлошников. Поглаживая бородку, стоял Меньщиков.
- Ну, что ж, господа, пора и по домам, - сказал нам Зубатов и, пожав руку каждому и пожелав всего хорошего, ушел в свой кабинет. Медников с грохотом закрыл свою конторку, приветливо распрощался с каждым из нас, и все разошлись…"

Так прошел первый день работы Спиридовича в московской охранке. Обращает на себя внимание свободная, "цивильная" атмосфера на рабочих местах и внимательное отношение к новичку. И еще: полиция подходила к подбору кадров для охранки творчески-профессионально, привлекая в нее и лиц сугубо гражданских, типа Зубатова и Медникова, и доверяя даже бывшим революционерам типа Меньщикова.

Московское охранное отделение на рубеже XIX–XX столетий благодаря своим успехам в розыскной деятельности занимало особое место. Оно очистило Москву и Московскую губернию от революционных организаций и распространило свою деятельность далеко за пределы своей губернии. Оно проникло даже в Петербург, арестовав в 1896 году типографию в Лахте "Группы народовольцев", и активно работало по Северо-Западному краю, где арестовало большую группу эсеров, включая Гершуни и "бабушку русской революции" Е. Брешковскую.

Оперативная деятельность охранки держалась тогда на трех китах: внутренняя агентура, наружное наблюдение и перлюстрация.

Успехи охранки, которой руководил Зубатов, объяснялись просто: она использовала в своей работе внутреннюю агентуру, то есть завербованных революционеров, которые информировали охранное отделение обо всех шагах революционеров и без зазрения совести десятками, сотнями выдавали своих товарищей. В жандармской среде эти агенты назывались "сотрудниками", а в самих революционных организациях - "провокаторами". "Не жандармерия делала Азефов и Малиновских, - писал Спиридович, - имя же им легион, вводя их, как своих агентов, в революционную среду; нет, жандармерия лишь выбирала их из революционной среды. Их создавала сама революционная среда. Прежде всего, они были членами своих революционных организаций, а уж затем шли шпионить про своих друзей и близких органам политической полиции".

По утверждению того же Спиридовича, недостатка в желающих стать "сотрудником" охранки не было: "Переубеждать и уговаривать приходилось редко: предложения услуг было больше, чем спроса". В 15-м томе "Архива Русской революции" (Берлин, 1924), где были опубликованы воспоминания Спиридовича "При царском режиме", говорилось: "После революции один очень почтенный старик-революционер, работавший на разборке дел Департамента полиции, рассказал мне, что правительство Керенского имело намерение опубликовать списки всех сотрудников Департамента. Но когда стали подготовлять работу, то число их за все время существования Департамента… дошло до цифры 10000. Мысль об опубликовании оставили".

Единственная среда, которая не давала "сотрудников", были офицеры. Заслуга Зубатова как руководителя московской охранки заключалась в том, что он, опираясь на опыт Г. П. Судейкина, довел использование внутренней агентуры в розыскных мероприятиях до совершенства. Работа С. В. Зубатова внутри рабочего движения и его успешная попытка отвлечь пролетариат от революции - особое место в биографии этого незаурядного человека. Деятельность эта была настолько успешной, что ее опыт распространили на другие губернии России. Нашлись у Зубатова и последователи, а некоторое время спустя можно было бы говорить о решительном и полном преодолении рабочим движением "детской болезни левизны марксизма", если бы не интриги, русское чинодральное дуроломство и зависть. Зубатова ошельмовали, его эксперимент запретили, а самого из полиции уволили. В 1917 году, при первом известии об отречении Николая II от престола, С. В. Зубатов застрелился в своей замоскворецкой квартире.

Среди наиболее надежных, опытных и успешных сотрудников у Зубатова числилась Зинаида Гернгросс-Жученко, идейный борец против революционеров, и ее прямая противоположность - Евно Азеф, успешный, циничный и честолюбивый человек с "двойным дном", предававший своих товарищей по партии эсеров, но не всегда и не во всем честный и в своем сотрудничестве с полицией. А. И. Спиридович называет его настоящим провокатором.

Сергей Васильевич Зубатов, москвич, еще в гимназии познакомился с идеями народовольцев, но в революцию и в университет не пошел, был "заагентурен" Московским охранным отделением в 1887 году, а с 1 января 1889 года был зачислен в штат, где постепенно дослужился до начальника отделения. Начитанный, хорошо знакомый с историей, проявлявший живой интерес к социальным вопросам, он был идейным монархистом и считал развитие России без царя невозможным. После каждого ареста революционеров он внимательно и подолгу беседовал с каждым из них (именно беседовал, а не допрашивал), говорил о вреде ниспровергательской деятельности и, находя в некоторых из арестованных отклик, выступал с предложениями помогать правительству в борьбе с революцией. Многие из арестованных, если даже не становились "сотрудниками", все равно отходили от революционных кружков и организаций и становились полезными гражданами общества.

Но были и редкие неудачи. Так, Зубатову однажды показалось, что ему удалось распропагандировать молодого Гершуни, но потом выяснилось, что он ошибся в нем, ибо Гершуни оказался "твердым орешком" и пошел на уговоры охранника, только руководствуясь желанием выйти на свободу и продолжать свою революционную деятельность.

Зубатов не смотрел на "сотрудничество" как на простой акт купли-продажи, а видел в нем идейное начало. "Вы, господа, - учил он жандармов, - должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока. Один неосторожный ваш шаг, и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотверженно. Штучников гоните прочь, это не работники, это - продажные шкуры… Никогда и никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию и помните только по псевдониму. Помните, что… рано или поздно наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента. Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать, ему тяжело. Отпускайте его… выведите осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию… он будет полезен и дальше для государства… Вы лишаетесь сотрудника, но приобретаете в обществе друга правительства, полезного человека для государства".

Не сразу жандармы воспринимали советы своего начальника, у многих "сотрудники" вызывали чувство презрения и брезгливости, но в конце концов верх брало государственное начало и дело постепенно налаживалось. Вот почему заниматься революционной работой при Зубатове в Москве считалось безнадежным делом. Москва считалась гнездом "провокации", а имя Зубатова, непревзойденного агентуриста и настоящего государственного человека, с нелегкой руки революционеров стало скоро нарицательным.

Правой рукой Зубатова был Евстратий Павлович Медников, 1853 года рождения, из крестьян, заведовавший агентами наружного наблюдения или филерами, содержавший конспиративную квартиру для встреч Зубатова с агентурой и имевший на руках кассу отделения. Старообрядец, малограмотный человек (закончил церковно-приходскую школу), в 25-летнем возрасте пошел служить в армию, дослужился до унтер-офицера и в 1881 году по семейным обстоятельствам был уволен в запас. В том же году был принят на полицейскую службу внештатным околоточным надзирателем, но сразу замечен начальством и переведен работать филером в только что открывшееся Отделение по охранению общественной безопасности и порядка при канцелярии московского обер-полицмейстера. Уже в 1890 году Медников, благодаря своему природному уму, сметке, хитрости, необычайной трудоспособности и настойчивости, выдвинулся на руководящий пост и возглавил всю филерскую работу Московского охранного отделения. "Он понял филерство как подряд на работу, прошел его горбом и скоро сделался нарядчиком, инструктором и контролером, - вспоминает о нем Спиридович. - Он создал в этом деле свою школу - Медниковскую или, как говорили тогда, Евстраткину школу. Свой для филеров, которые в большинстве были из солдат… он знал и понимал их хорошо, умел разговаривать, ладить и управляться с ними".

Медников, признанный всеми филером № 1 России, работал за десятерых, нередко проводя ночи напролет в отделении на кожаном диване. Впрочем, Евстратий Павлович "соблюдал" и собственные интересы: под Москвой он содержал "именьице с бычками, коровками и уточками", домик, а в домике достаток, ведь рабочая сила - его же филеры - была дармовая, а жена, простая русская баба, успешно вела хозяйство. Став старшим чиновником для поручений, Медников получил Владимира в петлицу, выправил грамоту на дворянство и на досуге занимался составлением для себя герба, на котором он хотел изобразить пчелу как символ трудолюбия и снопы.

12 часов ночи. Огромная низкая комната с большим дубовым столом посредине полна филеров. Молодые, пожилые и старые, с обветренными лицами, они стоят кругом по стенам в обычной позе - расставив ноги и заложив руки назад. Каждый по очереди докладывает Медникову данные наблюдения и подает затем записку, где сказанное отмечено по часам и минутам, с пометкой об израсходованных по службе деньгах.

- А что же Волк? - спрашивает Медников одного из филеров.
- Волк, Евстратий Павлович, - отвечал тот, - очень осторожен. Выход проверяет, заходя куда-либо, также проверку делает и опять-таки и на поворотах, и за углами тоже иногда. Тертый-с.
- Заклепка, - докладывает другой, - как заяц, бегает, ничего не видит, никакой конспирации, совсем глупый.

Медников внимательно выслушает доклады про всех этих Заклепок, Волков, Умных, Быстрых и Галок… Он делает заключения, то одобрительно кивает головой, то выказывает недовольство. Вот он подошел к филеру, любящему, по-видимому, выпить. Вид у того сконфуженный; молчит, точно чувствует, что провинился.

- Ну, что же, докладывай! - говорит иронически Медников.
Путаясь и заикаясь, начинает филер объяснять, как он наблюдал с другим филером Аксеновым за Куликом, как Кулик зашел на "Козихинский переулок дом 3, да так и не вышел оттуда - не дождались его".
- Так-таки и не вышел? - продолжает иронизировать Медников.
- Не вышел-с, Евстратий Павлович.
- А долго ты ждал его?
- Долго, Евстратий Павлович.
- А до каких пор?
- До одиннадцати, Евстратий Павлович.

Тут Медников не выдерживает больше. Он уже знает от старшего, что филеры ушли с поста в пивную около 7 часов, не дождавшись выхода наблюдаемого… А у Кулика должно было состояться вечером интересное свидание с "приезжим" в Москву революционером, которого надо было установить. Теперь этот неизвестный приезжий упущен.
Побагровев, Медников сгребает рукой физиономию филера и начинает спокойно давать зуботычины. Тот только мычит и, высвободившись, наконец, всхлипывает:
- Евстратий Павлович, простите, виноват.
- Виноват, мерзавец, так и говори, что виноват, говори прямо, а не ври! Молод ты, чтобы мне врать. Понял? Мо-лод ты! - с расстановкой отчеканил Медников. - Дурр-рак! - И ткнув еще раз, больше для виду, Медников, уже овладевший собой, говорит спокойно: - По пятерке штрафу обоим! А на следующий раз - вон; прямо вон, не ври! На нашей службе врать нельзя. Не доделал - винись, кайся, а не ври!

…То, что происходило в филерской, знали только филеры да Медников. Там и награды, и наказания, и прибавки жалованья, и штрафы, там и расходные, то есть уплата того, что израсходовано по службе, что трудно учесть и что всецело зависело от Медникова. Просмотрев расход, Медников произносил обычно: "Ладно, хорошо". Найдя же в счете преувеличения, говорил спокойно: "Скидай полтинник; больно дорого платишь извозчику скидай". И филер "скидал", зная, что, во-первых, Евстратий Павлович прав, а, во-вторых, все равно всякие споры бесполезны.

Лучше филеров Медникова ни в Москве, ни во всей России не было, а они признавали только своего Евстратия Павловича. Многие из них здорово выпивали и для всякого постороннего взгляда выглядели недисциплинированными и малоприятными. Но зато медниковский филер мог целый вечер пролежать в баке над ванной, в лютый мороз часами дожидаться выхода объекта слежки, чтобы провести его потом до дома, установить, где живет, с кем дружбу водит, когда встает поутру и когда свет гасит на ночь. Он мог без багажа и часто без денег вскочить в поезд за объектом и уехать за тысячи верст от Москвы; он попадал даже за границу, не зная "ихних языков", но объекта не бросал и всегда возвращался обратно с результатом.

Медниковский филер так стоял извозчиком, что самый опытный и наметанный глаз не мог бы признать в нем агента-сыщика. В ведении Медникова находился извозчичий филерский двор, состоявший из нескольких выездов (аналог нынешнего автопарка), ничем не отличавшихся от обычных московских "ванек". Сотрудник филерской службы умел изображать из себя и торговца спичками или лотошника; мог прикинуться дурачком и вступить в разговор с объектом, якобы проваливая себя и свое начальство; он, не колеблясь, продолжал наблюдение за боевиком, зная, что при провале рискует получить на окраине города либо пулю, либо нож, что и частенько имело место.

Единственного, чего Медников не мог добиться от своих подопечных, пишет Спиридович, это сознания собственного профессионального достоинства. Его филеры все-таки страдали комплексом неполноценности, считая свое ремесло заборным. В 1894 году при Московском охранном отделении под непосредственным руководством Зубатова был создан "Летучий отряд филеров" или "Особый отряд наблюдательных агентов", во главе которого естественно стал Медников. В 1902 году, когда Зубатов был назначен руководить Особым отделом Департамента полиции, он взял с собой в Петербург и Медникова, и часть "Летучего отряда". Первый филер России направлял своих подопечных в командировки в губернии, поручая им наиболее ответственные дела и постановку филерского дела на местах.

После увольнения С. В. Зубатова из Департамента полиции Е. П. Медников оставался на посту руководителя наружного наблюдения ДП до 1906 года, а затем в ранге надворного советника (гражданский чин VII класса по Табели о рангах, соответствующий воинскому званию "подполковник"), получив право на потомственное дворянство, вышел на пенсию и поселился в своем имении в Гороховецком уезде Владимирской губернии. В 1910 году Медникова постигло тяжелое душевное заболевание, и до 1913 года он лечился в психиатрической больнице. Скончался 2 декабря 1914 года.

Кроме Зубатова, Сазонова и Медникова, в Московском охранном отделении в 1902 году трудились три жандармских офицера, несколько чиновников и полицейских надзирателей, фотограф, специалист по тайнописи и шифрам и ученый еврей, специалист по иудаизму (большинство революционеров были евреями, так что охранке понадобился именно знаток еврейской религии) - спустя 10 лет штатное расписание будет увеличено больше чем в два раза. На перлюстрации, одном из ответственных участков, сидел чиновник для поручений Л. П. Меньщиков, широко известная тогда в революционной среде личность. Он был в 1885–1887 годах народовольцем, затем арестован, распропагандирован и принят на службу в Московское охранное отделение. Естественно, он хорошо знал революционную среду, был дельным и успешным работником и пользовался доверием начальства. Однажды Департамент полиции перехватил список явок одной из революционных организаций, и Меньщиков отлично сыграл роль загранпредставителя этой организации, объехал много городов, все и всех "проинспектировал" и был награжден за это орденом.

С 1902 года Л. П. Меньщиков - помощник начальника Московского охранного отделения, с 1903 года - старший помощник делопроизводителя Особого отдела Департамента полиции. В 1905 году он предаст полицию и сообщит эсерам о том, что Азеф и Татаров работают на охранку. В 1907 году выйдет в отставку и вместе со своим архивом выедет в Финляндию, в том же году вступит в контакт с В. Л. Бурцевым и выступит в печати с разоблачениями многих секретных сотрудников Департамента полиции.

Сведения, добытые с помощью агентуры или перлюстрации в процессе следствия как уликовый материал против арестованных революционеров, как правило, не использовались. Следователи - жандармские офицеры - должны были добывать эти улики в рамках существовавшего закона, правда, согласно специальным охранным мерам правительства, без прокурорского надзора.

Основными объектами разработки московской охранки в начале 1900-х годов стали "Бунд", возникший в Литве и Польше, и эсеры, работавшие в основном тоже в Северо-Западном крае. Позже союзы эсеров возникли и на юге России (Харьков), и на Волге (Саратов). Увлечение марксизмом, по свидетельству современников, было тогда повальным, распространению учения Маркса способствовал период так называемого легального марксизма. Правительство фактически смотрело на все эти процессы сквозь пальцы, пока не понимая грозившей ему опасности. Департамент полиции все еще оставался в плену старых представлений о том, что "бунтовщиков" можно уничтожить в одночасье, как относительно легко и быстро были разгромлены в свое время народовольцы.

В каких условиях приходилось работать охранке, свидетельствует следующий случай. Осенью 1899 года в Россию из-за границы приехал Азеф с широкими полномочиями наладить работу эсеровских организаций и оказать им необходимую помощь в развертывании пропаганды и агитации. К этому времени Азеф уже работал на Рачковского, и с согласия последнего контакт с ним в России установил Зубатов. Азеф сообщил Зубатову кое-какие сведения о развертывании в Финляндии и в Томске эсеровских типографий. Поскольку по соображениям безопасности того же Азефа ликвидация типографии в Финляндии не представлялась возможной, было принято решение сосредоточиться на Томске.
В Томск был командирован ротмистр Спиридович с заданием произвести необходимые аресты и дознание. К этому времени охранка с помощью наружного наблюдения уже установила факт перевоза в город шрифтов, раскрыла некоторые эсеровские явки и определила круг лиц, занимавшихся устройством в Томске нелегальной типографии.
Чего больше всего боялся Зубатов, произошло: в пути Спиридович узнал, что томская жандармерия уже произвела аресты организаторов типографии и взяла их с поличным в ходе печатания пропагандистских материалов. Узнал он об этом при самых Драматических обстоятельствах: между Омском и Томском поезд, в котором он ехал, был остановлен в степи, рядом остановился встречный поезд, началась суматоха, забегали проводники, из встречного поезда сошел какой-то человек и приказал найти московского ротмистра Спиридовича, опять беготня, опять суматоха. Наконец к Спиридовичу явился возбудитель спокойствия - прокурор Омской судебной палаты Браков. Он возвращался с обысков в Томске и хотел лично познакомиться с представителем Москвы.

- Какие вы имеете агентурные сведения по этому делу? - задал он первый вопрос. Ротмистр ответил, что никакими агентурными данными по делу в Томске не располагает. Ни желания делиться такими сведениями с прокурором Ераковым, ни целесообразности в этом никакой не было.

- Зачем же вас тогда прислали и почему дознание не могут производить местные офицеры? - продолжал допытываться прокурор.

Спиридович ответил, что этот вопрос ему следовало бы задать министру внутренних дел, но все-таки дал понять, что томское дело будет иметь связь с делами центральной России, и потому им придется заниматься московскому отделению охранки. Ответ Еракову не понравился. Он тут же сообщил, что уже отдал указания о том, чтобы кое-кого из арестованных отпустить на свободу. Ротмистр понял, что его в Томске ждут неприятности: не успели как следует разобраться, как уже беспокоятся об освобождении!

Так оно и получилось: приехав в Томск, Спиридович узнал, что местные жандармы дали делу совершенно не то направление, то есть подвели под него не ту статью. Вместо того чтобы преследовать преступников по статье заговора с целью ниспровержения существующего строя, к томским эсерам применили статью об "устройстве типографии без надлежащего на то разрешения". Как будто речь шла не о выпуске революционных прокламаций, а брошюры о пользе выращивания кедра в сибирской тайге! Первое, с чем томский прокурор обратился к ротмистру, был список лиц, подлежащих немедленному освобождению. Спиридович, естественно, ответил, что этот вопрос он будет обсуждать, как только разберется в этом деле и поймет, что к чему. Провинциальная прокуратура, как пишет Спиридович, в то время почему-то пыталась выполнять не свойственные ей функции и часто выступала в роли адвокатов арестованных революционеров.

В качестве наблюдавшего за производством следствия томская прокуратура дала столичному ротмистру молоденького, симпатичного, совершенно неопытного товарища прокурора, "для которого выше прокурора палаты ничего на свете не существовало". Разумеется, томские жандармы сработали плохо и непрофессионально. Уже спустя некоторое время после ареста и составления протокола об обыске ротмистр обнаружил в типографии серьезные уликовые материалы, которые "пришить" к делу уже не представлялось никакой возможности. Обнаружил он и еще ряд лиц, причастных к делу, которые гуляли на свободе. Ротмистр разбирался в деле, а прокуратура все приставала с требованиями "освободить невиновных". Так и работали…

Спиридовичу пришлось обращаться к министру внутренних дел Сипягину и просить местных коллег не мешать и дать ему необходимую свободу действий. В результате дознания вскрылась разветвленная сеть ячеек и связей, которые вели в Петербург, Москву, Нижний Новгород, Ярославль, Чернигов и другие города. Получить полную картину, которую ротмистр знал из агентурных данных, сразу не удавалось, потому что арестованные вели себя на допросах стойко, а между собой - конспиративно. Прокуратура была чрезвычайно удивлена действиями "столичной штучки" и все спрашивала, чего же "она" хочет. Наконец, один из арестованных сломался и начал давать самые пространные показания, которые и подтвердили полученные от Азефа сведения. И вот тогда-то прокуратура ахнула! От удивления подпрыгнули и местные жандармы, им тоже теперь стало понятно, почему так вел себя ротмистр Спиридович и чего он добивался от следствия! Праздник был общий.

Во время революции 1905 года здание охранного отделения в Гнездниковском переулке пострадало от взрыва: двое молодых революционеров, проезжая на полном скаку на рысаках, бросили в него бомбу. В результате взрыва была разрушена фасадная часть дома, убит находившийся внутри околоточный надзиратель и тяжело ранен сторож. Нападения со стороны восставших на "охранников" на этом не прекратились.

14 декабря в квартиру начальника городской сыскной полиции А. И. Войлошникова, до этого служившего в охранке, ворвалась группа вооруженных маузерами рабочих. Восставшие зачитали хозяину смертный приговор и расстреляли его на глазах у жены и троих малолетних детей. Таким же образом тогда пострадали и другие чины и агенты секретной полиции. Пролетарское правосудие уже начало свою работу… Следующий погром против Московского охранного отделения был уже учинен 1 марта 1917 года, когда разъяренная толпа ворвалась в здание в Гнездниковском переулке и начала крушить, ломать и жечь мебель, шкафы, картотеки. Впрочем, урон, нанесенный архивному массиву Московского отделения был намного меньше, нежели урон, причиненный при аналогичных обстоятельствах Петербургскому, и основная масса дел в Москве все-таки уцелела.

Жизнь в Московском охранном отделении била ключом, а как же шли дела у "губернских"? Заглянем на минутку в Московское губернское жандармское управление, которое традиционно возглавлялось генерал-лейтенантом, не всегда, правда, умудренным опытом полицейской работы.  А. П. Мартынов пишет, что до 1900 года в управлении была "тишь и благодать". Генерал-лейтенант Шрамм, из обрусевших немцев, представительный старик с благообразнейшими бакенбардами а-ля Александр II, в работе своих подчиненных ценил умение составить и правильно доложить документ. Требовательный, строгий начальник, вспыльчивый до чрезвычайности, в состоянии раздражения не выносивший никаких доводов, педант в мелочах и наивный младенец в делах розыска, он любил всякие парады, торжества и являл собой тип "свадебного генерала".

В управлении работали шестеро помощников начальника, которые отвечали за настроения умов и благонадежность в уездах, но фактически слонялись без всякого дела. Просмотрев с утра донесения из уездов и перепечатав их на машинке, помощник сдавал отчеты адъютанту и к 16.00 или к 17.00 считал себя свободным от службы. Он либо уходил домой, либо присоединялся к какой-нибудь компании "винтить" за карточным столом. Далее в управлении работали несколько так называемых офицеров резерва, на самом деле находившихся не в резерве, а в самой гуще следовательской работы. Они вместе и под надзором прокуратуры вели дознание по государственным преступлениям по следам арестов и обысков, сделанных "охранниками". (Во всем Отдельном корпусе жандармов было 16 помощников, пятеро из которых были прикомандированы к Петербургскому, а двое-трое - к Московскому ГЖУ).

Кроме того, у генерал-лейтенанта были заместитель, некто вроде старшего помощника, и два адъютанта: один - по хозяйственно-строевой части, а второй - по секретной части. Вот адъютантом по секретной части и стал наш знакомый А. П. Мартынов, сдавший вступительные экзамены в ОКЖ, но еще не прошедший курса лекций. Мартынов сменил на этой должности своего старшего брата, переведенного в офицеры резерва, и тот ввел его во все тонкости дела: с какой стороны от стола Шрамма он должен был стоять при докладе, как нужно было прикладывать промокашку на его подписи и т. п. Но "молодой и необученный" Мартынов первым делом набросился на изучение подпольной революционной литературы, которая накапливалась в управлении в специальной библиотечке.

В первый же день выяснилось, что никакой секретной документации адъютант не получает. Поступали в основном запросы из других губернских жандармских управлений о проверке благонадежности какого-нибудь лица, требования опросить того или иного свидетеля или рапорты помощников начальника о происшествиях в уездах, в основном о деревенских пожарах. Все это нужно было обработать, обобщить, положить на бумагу и доложить Шрамму. "Ребенок в генеральском мундире" относился к Мартынову по-отечески ласково. Он одобрял стиль и содержание докладываемых документов, но всюду, где нужно и не нужно, лиловыми чернилами добавлял запятые. Находясь в благодушном настроении, Шрамм любил приговаривать: "Прекрасно, братец, прекрасно!" Причем он картавил и вместо "р" произносил "г".

Послезубатовский период деятельности Московского охранного отделения подробно освещает полковник А. П. Мартынов, который в 1912 году, проработав несколько лет в Саратовской охранке и Поволжском районном охранном отделении, был переведен во вторую столицу, чтобы возглавить городское охранное отделение и Центральное РОО, в сферу деятельности которого входили девять губерний центральной России: Московская, Ярославская, Тверская, Смоленская, Калужская, Орловская, Рязанская, Нижегородская и Костромская. Он давно мечтал получить это место, и одной из причин, объяснявших это его желание, было то, что здание в Гнездниковском переулке… было домом, в котором он провел свое детство. Мартынов менял Заварзина, и после Зубатова на этом посту уже поработало несколько человек, включая Сазонова, фон Котена и Климовича.

Ко всему прочему, должность начальника Московского охранного отделения была одной из самых высокооплачиваемых в системе всего розыска. Месячный оклад составлял 300 рублей плюс 130 рублей за руководство районным отделением плюс представительские и компенсация некоторых агентурных расходов в сумме 150 рублей в месяц, плюс 100 рублей в месяц прогонных (командировочных). Кроме этого, бесплатный проезд по железной дороге любым классом, наградные к Рождеству 2000 рублей и к Пасхе 1000 рублей (к Пасхе отдельно шло награждение от градоначальника в сумме 2000 рублей), далее бесплатная казенная 8-комнатная квартира здесь же, во внутреннем флигеле здания, казенный экипаж, бесплатные билеты во все московские театры (для всех жандармов) плюс компенсация за пошив штатской одежды, В результате оказывалось, что Мартынов получал около 1000 рублей в месяц - содержание, прямо скажем, губернаторское!

В Москве уже делалась политика: кроме губернатора и градоначальника, был еще главноначальствующий (с 1914 года), в охранном деле Московское охранное отделение вместе с Центральным районным охранным отделением задавало по-прежнему тон, и начальнику, совмещавшему эти две должности, приходилось заниматься "дипломатией" и держать "нос по ветру". Одних только визитов нужно было нанести несколько десятков! Нагрузка была чрезвычайно большой: в охранке работало около сотни одних филеров, двенадцать офицеров Отдельного корпуса жандармов и двадцать пять чиновников, около шестидесяти полицейских надзирателей, а на связи у офицеров находились примерно сто агентов.

Агентура делилась по партиям, партии "вели" помощники начальника, самая важная - центральная - агентура была на связи у начальника отделения. Впрочем, к 1912 году подпольная революционная жизнь еле теплилась, эсеры после разоблачения Азефа развалились полностью, и во второй столице, как говорит Мартынов, еле "копошились" эсдеки, причем всех их "освещала" в избытке агентура. Особенно "ярко освещалась" партия большевиков, включая их заграничную деятельность во главе с Лениным. В качестве "прожектора" служил Малиновский - слесарь по ремеслу, член Госдумы по званию и по скрытому положению - секретный сотрудник Московской охранки. Чтобы не давать агентам "шалить" и "липовать", охранное отделение в каждом объекте проникновения имела по несколько "сексотов". Путем получения перекрестной информации у охранки создавалась полная и достоверная картина о каждом шаге революционеров.

Войдя в курс московских дел, новый начальник охранки обратил внимание на свежий, - совсем еще не разработанный объект - общественные организации, выдвинутые требованиями войны и сгруппировавшиеся вокруг Военно-промышленного комитета и так называемого Прогрессивного блока в Государственной думе (в Прогрессивный блок, образованный в 1915 году, входили так называемые прогрессисты, кадеты, октябристы, центристы и еще некоторые буржуазные фракции Госдумы). "Новые боевики" проводили тихую, незаметную работу по подготовке "дворцового переворота", пытаясь в первую очередь заручиться поддержкой генералитета. К сожалению, пишет Мартынов, Департамент полиции не прислушался к неоднократным обращениям Московского охранного отделения о том, чтобы пристальней заняться деятельностью этого блока, и вовремя не принял соответствующих мер.

Поздней осенью 1916 года "черный кабинет" московского почтамта перлюстрировал письмо из Петербурга в адрес одного "прогрессивного" деятеля москвича. В письме без подписи сообщалось, что удалось окончательно уговорить Старика, который долго не соглашался, опасаясь большого кровопролития, но, в конце концов, под влиянием убедительных доводов сдался и обещал полное содействие. Говорилось также о подобных переговорах с великим князем Николаем Николаевичем и другими командующими фронтами и армиями. Под кличкой Старик скрывался всем известный начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев, который даст Иудин поцелуй Николаю II перед тем, как тот отправится из Ставки к своим больным детям в Царское Село, не предполагая, что его ожидает на станции Дно… Ни один из генералов, включая великого князя, не доложил о заговоре, а Департамент полиции по каким-то причинам не смог довести до царя полученные роковые сведения… Вышестоящего начальства было тоже много: градоначальник, Департамент полиции, Министерство внутренних дел и штаб Отдельного жандармского корпуса. Начальнику Московского охранного отделения и Центрального РОО приходилось работать ночами, а на сон урывать по нескольку часов. Зато, входя в канцелярию (здание, которое она занимала, раньше принадлежало его семье), Мартынов вспоминал свою детскую комнату на трех братьев, спальню родителей и гостиную; бывшую столовую теперь занимал один из его помощников. Стол делопроизводителя канцелярии Загоровского стоял на том же месте, где когда-то стояла кровать будущего начальника. Сохранился паркет, осталась изразцовая печка… В 1812 году дом в Гнездниковском был реквизирован под поварскую часть маршала Бертье. Что и говорить: приятные воспоминания навевал дом охранного отделения!

Общие настроения трудящихся и нетрудящихся масс Москвы и ее окрестностей "освещал" агент "Блондинка", австриец по национальности, сотрудник сытинской газеты "Русское слово", жгучий брюнет и ходячая энциклопедия по всем гуманитарным и политическим проблемам. "Блондинка" был большим государственником и чуть ли не на каждой встрече подавал Мартынову докладные записки о том, "как лучше обустроить" охранку и Россию. Документы были настолько зрелыми и интересными, что начальник отделения отправлял их в Департамент полиции в оригинале.
Агент С. Регекампф добывал информацию по общественным организациям, в том числе по так называемому Военно-промышленному комитету. Добытая им информация была настолько точной и детальной, что директор Департамента А. Т. Васильев как-то даже спросил Мартынова:
- Вы что же, все от самого Рябушинского узнали? Он у вас сотрудником состоит, что ли?

Малиновский был, конечно, самым важным секретным сотрудником охранки. Высокого роста, в приличной для рабочего человека одежде, рыжеватый шатен с небольшими усами, с красивым лицом, слегка испорченным рябинами, он, по словам Мартынова, выглядел как типичный польский интеллигент и был очень похож на польского пианиста, а потом и президента Польши Игнатия Падеревского. Он носил заурядную кличку "Портной" и получал вознаграждение в сумме 125 рублей в месяц! Департамент полиции был скуповат!

Он являлся руководящим деятелем московских большевиков и большевистской фракции в Думе и был завербован в 1911 (по Заварзину, в 1910-м) году при аресте: охранка сделала ему предложение о сотрудничестве, а он, после некоторых колебаний и размышлений, дал свое согласие. Каковы же были его мотивы? Согласно Мартынову, Малиновский был крайне тщеславным человеком, настоящим "гоноровым поляком", и всеми правдами и неправдами лез наверх. Но делать партийную карьеру ему мешало уголовное прошлое: в ранней молодости он попался на краже со взломом, и при вербовке охранка конечно же использовала это обстоятельство. Ему намекнули, что о его "пятне" в биографии забудут, при условии… и т. д. Будучи простым рабочим, без всякого образования, Малиновский был способным и толковым человеком. Обладая чудовищным самомнением, "Портной" смекнул, что карьеру он сделает с помощью охранки, и не ошибся.

Проныра и беспринципный карьерист директор Департамента полиции С. П. Белецкий в 1912 году решил сделать на Малиновском карьеру и потребовал от Московской охранки, во-первых, провести его в Государственную думу, а во-вторых, передать его себе на связь. И в том и другом случае Белецкий шел на нарушение закона и установленного порядка: лицам с уголовным прошлым путь в Думу был закрыт, и если уж Малиновский переедет в Петербург, то связь с ним должна была бы поддерживать петербургская охранка. С ним было трудно ладить в Москве, но если он станет членом Госдумы, то справиться с ним надменному Белецкому будет не по силам. Так оно и получилось. "Власть исполнительная да подчинится власти законодательной!" - сразу озвучил "Портной", как только влез на трибуну.

Чтобы провести "Портного" в Думу, нужна была справка о благонадежности, а получить агент мог только справку о прежней судимости. Пришлось прибегнуть к помощи губернатора Москвы В. Ф. Джунковского, который должен был дать указание своим подчиненным выдать Малиновскому нужную справку. Таким образом, секрет охранки переставал быть таковым, и это грозило непредсказуемыми последствиями. К тому же "либеральствующий демократ" Джунковский не был тем человеком, которому можно было доверять такие тайны. Джунковский ненавидел охранные отделения, и когда стал заместителем министра внутренних дел, заведующим полицией и командующим Отдельным корпусом жандармов, то много "наломал дров", усугубив и без того печальное состояние, в котором находилось обеспечение безопасности империи.

…А Малиновский стал уходить из-под контроля охранки и своими непредсказуемыми действиями настораживать правительство. Руководивших им Виссарионова и Белецкого в 1913 году уволили, и на арене появился бравый либерал Джунковский, которому чужды были всякие "конспирации", внутренние агенты и другие тонкости охранного дела. Он посвятил в суть отношений охранки с "Иксом" (такую претенциозную кличку "Портной" получил от Белецкого) председателя Думы Родзянко и пообещал убрать оттуда "провокатора" Малиновского. Джунковский якобы знал, что нужно было делать, но как это сделать, он не имел представления, и обратились снова к Мартынову, у которого отняли агента, а потом загубили на корню. Мартынов должен был предложить "мистеру Иксу" взамен добровольного ухода из Думы отступного, для чего Джунковский расщедрился аж на две тысячи рублей единовременного вознаграждения. Мартынов полагал, что для этой цели требовалось как минимум раз в десять больше денег, но "полицейская деятельность должна быть экономной", и Джунковский, "скрепя сердце", распорядился выдать Мартынову целых пять тысяч рублей. За эту сумму Малиновский должен был согласиться уйти в частную жизнь. Встреча Мартынова с Малиновским произошла на печально известном Ходынском поле. Они вступили между собой в зрительный контакт и, пройдя с полверсты, сошлись и сели на траву. Место было выбрано удачно, чего нельзя было сказать о предмете разговора. "Портной" ("Икс") был раздражен до крайности и самим предложением, и суммой компенсации за прерванную политическую карьеру. Лучший способ аргументации - нападение, и начальник охранки обрушил на него шквал критики за неразумное поведение в Госдуме. "Икс" притих и пытался оправдаться необходимостью выполнения партийных директив. Согласно рассказу Мартынова, Малиновский никак не мыслил себя вне политики и вне Думы и, казалось, занял в этом вопросе жесткую линию. Однако в пылу спора он неожиданно спросил Мартынова:
- Что же, правительство думает вознаградить меня за такой уход и утерю мной думского жалованья?
- Единовременной выдачей вам пяти тысяч рублей.
- Вы смеетесь надо мной! - воскликнул возмущенный агент.
Мартынов сказал, что говорит вполне серьезно, хотя лично он выдал бы ему 25 тысяч рублей.
- А если я воспротивлюсь? - спросил Малиновский. Начальник охранки ссориться с правительством ему не посоветовал. И тогда высокие договаривающиеся стороны приступили к обсуждению варианта, при котором были бы и овцы целы, и волки сыты. Мартынов предложил Малиновскому внести на рассмотрение ультрарадикальную резолюцию по какому-нибудь вопросу, которую фракция не примет. Тогда у агента появится возможность подать в отставку и по "партийным соображениям" и необходимости соблюдения "чистоты партийных рядов" сложить с себя депутатские полномочия. Самое большое сомнение Икс испытывал при этом варианте относительно позиции Ленина. Мартынов предсказывал, что Ленин во всем поддержит Малиновского и одобрит его действия.

Мартынов оказался прав: Малиновский сделал, как его просила охранка; возмущенная фракция большевиков поднялась на дыбы, Малиновский подал в отставку, а вождь пролетариата всецело поддержал действия своего партийного единомышленника. Это был единственный "трогательный" случай, когда Ильич и царская охранка пришли к общему мнению.

…А Малиновский кончит плохо: он уедет с пятью тысячами рублей за границу, Ленин его там приласкает; потом, во время войны, о Портном и Иксе забудут, но когда свершится революция, тайна вылезет наружу и Малиновского как изменника "делу рабочего класса" расстреляют.

источник

0

4

Киевская охранка в начале 1900-х годов

После краткого пребывания на посту начальника Таврического охранного отделения ротмистр А. И. Спиридович в январе 1903 года был переведен в Киев на должность начальника охранного отделения с задачей навести там порядок и наладить настоящую розыскную работу. Начальником Киевского губернского жандармского управления был небезызвестный генерал В. Д. Новицкий, пробывший на этом посту 25 лет, находившийся весь в прошлом и почивавший на лаврах от былых заслуг, приобретенных в период борьбы с народовольцами. Открытие в Киеве охранного отделения генерал рассматривал как личное оскорбление, он ненавидел все новшества Зубатова и косо смотрел на всех его последователей. Предыдущий начальник охранки - жандармский офицер - был креатурой генерала, а потому Новицкий встретил Спиридовича с холодным недоверием. Новый начальник политического сыска стал личным врагом начальника ГЖУ. При первом же знакомстве с делами Спиридович узнал, что всю сеть внутренней агентуры отделения составляли два студента и один железнодорожный рабочий, не имевшие никаких выходов на революционные организации. В сейфе хранился целый мешок непрочитанных и неперлюстрированных писем. Штат канцелярии составляли три чиновника, которые находились между собой в ссоре и не разговаривали.

Василий Дементьевич Новицкий, высокий, представительный и красивый в прошлом мужчина, а теперь с "короткой шеей, чисто выбритый, с энергичной седой голевой, с черными нафабренными усами и бровями, с живыми глазами", за четверть века работы на одном месте густо оброс полезными связями и городскими передрягами и сплетнями, как риф полипами, кораллами и водорослями, и так глубоко погряз в пучине безделья и высокого самомнения, что представлял собой уже настоящее препятствие для розыскного "судоходства". После открытия Киевского политехнического института премьер Витте "отстегивал" Новицкому на приобретение там агентуры кругленькую сумму в 10 тысяч рублей в год, но куда уходили эти деньги, знали только даватель и получатель. Играя каждый день в карты в клубе с местными тузами, среди которых были и еврейские банкиры и бизнесмены, генерал считал, что делает полезный вклад в дело охраны государства, получая от них "богатейший осведомительный" материал. Полиция, чиновники, обыватели Киева его боялись, революционеры же исподтишка посмеивались.

К 25-летнему юбилею Новицкого местный комитет РСДРП поднес генералу своеобразный адрес: ядовитую прокламацию, в которой благодарил главного жандарма Киева за благосклонное к революционерам отношение, позволявшее им спокойно работать, и желал ему "многие лета". Новицкий рвал и метал и приказывал немедленно разыскать и арестовать насмешников.

Василий Дементьевич находился в "контрах" с генерал-губернатором и известным военным деятелем М. И. Драгомировым, большим любителем выпить и закусить. Как-то губернатор загулял на целых три дня, и Новицкий, решив его "подсидеть", сделал на него в Петербург донос. Драгомирову об этом сообщили, и старый вояка решил предупредить донос, направив Александру III телеграмму следующего содержания: "Третий день пью здоровье Вашего Императорского Величества". Царь строго ответил: "Пора бы перестать", но никаких мер по отношению к гуляке не принял. Зато Драгомиров возненавидел Новицкого и при первой же встрече с ним повернулся задом, нагнулся низко и, раскинув фалды сюртука, сказал: "Виноват, Ваше Превосходительство, секите - виноват!"

Охранные отделения на местах зависели от губернских жандармских управлений не только по строевой, но и по оперативной линии: согласно статье 1035 Устава уголовного судопроизводства, ордера на арест и обыск подписывал начальник местного ГЖУ или его помощник (заместитель), и в этой части между двумя начальниками не всегда было единство мнений. Произошло неизбежное столкновение и Спиридрвича с Новицким. Генерал не мог стерпеть "указаний" от какого-то ротмистра и вспылил. "Губернские" и "железнодорожники", поддержанные штабом Отдельного корпуса жандармов, приняли сторону Новицкого, но победил Спиридович с "департаментскими", получивший поддержку Особого отдела Департамента полиции и министра внутренних дел. Бывший начальник Московского, Воронежского и Киевского жандармско-полицейских управлений железных дорог генерал Д. А. Правинков, комментируя этот эпизод в изложении самого Спиридовича, писал в эмиграции, что "молодые офицеры, став начальниками ОО, пользуясь своим исключительным положением, быстро утрачивали понятие о военной этике, подменив ее особой охранной этикой" и в резких выражениях осудил "позу ротмистра Спиридовича в столкновении его с генералом Новицким". Несомненно, доля правды была и в этой позиции. Виноваты были реформаторы, своими половинчатыми преобразованиями поставившие Отдельный корпус жандармов в неудобное и сомнительное положение.

П. П. Заварзин, работавший в Киевском губернском жандармском управлении накануне назначения туда начальником охранного отделения Спиридовича, описывает один из эпизодов из деятельности управления. Как-то осенью, вспоминает он, в Киев из Петербурга с летучим отрядом медниковских филеров нагрянул чиновник Департамента полиции Л. П. Меньщиков. Он был командирован из Петербурга Зубатовым провести обыски и аресты в тайной организации РСДРП, о существовании которой ни генерал Новицкий, ни Киевское ГЖУ ничего не знали. Полицейский же центр располагал сведениями о том, что в Киеве большевики развернули городской и областной комитеты и имели типографию.

"Летучий отряд" Меньщикова, усиленный местными филерами, проделал большую предварительную оперативно-агентурную работу и подготовил условия к арестам и обыскам, для производства которых Меньщиков распорядился созвать в 23–00 весь кадровый состав управления. "…Жандармское управление помещалось в большом казенном здании, в первом этаже; грязная каменная лестница, грязные двери и такие же комнаты, высокие без обоев - специфический вид провинциальных казенных учреждений. На лестнице, на ступеньках, сидели городовые, в большинстве дремавшие или тупо смотревшие перед собой. Коридор оказался тоже наполненным городовыми, сбившимися по группам… Воздух душный, смесь человеческого пота, табаку и старой пыли. Я прохожу быстро в канцелярию. Тут спешная работа писарей, пишущих ордера на производство обысков "с безусловным арестом" или "по результатам". Фразы эти обозначают: первая, что виновность обыскиваемого достаточно выяснена как активного революционера, почему он подлежит аресту, даже если бы обыск не дал результатов, вторая - что обыскиваемый подвергается аресту лишь при обнаружении компрометирующего его материала. В канцелярии были собраны все жандармские унтер-офицеры управления, и тут же находилось человек десять филеров, переодетых городовыми. В кабинетах я застал жандармских офицеров, сидевших в ожидании дальнейших распоряжений. Словом, было собрано все жандармское управление и часть киевской полиции. Освещение слабое… Разговор не клеился, некоторые офицеры уткнулись в газеты, а два молодых штаб-ротмистра сосредоточенно штудировали инструкцию производства обыска и перелистывали устав уголовного судопроизводства".

По всему было видно, что киевляне волновались и ударить в грязь лицом перед "петербургским чином" не хотели. Обыск и аресты - не простое мероприятие, жандармы могли встретить и вооруженное сопротивление, так что обстановка была тревожной и напряженной. "В отдельном кабинете сидели генерал (Новицкий) и упомянутый Меньщиков, как всегда одетый с иголочки, в форменный фрак с золотыми пуговицами, в дымчатых очках, непринужденный и выхоленный. Был он когда-то секретным сотрудником… а в данный момент считал себя центральной фигурой… Наконец принесли ордера и начали их раздавать жандармским офицерам и полицейским чиновникам с кратким указанием об особенностях предстоящего обыска. Затем генерал упомянул, что требуется тщательный осмотр не только квартир, но и чердаков и подвалов, т. к. место нахождения тайной типографии не выяснено. Тут на губах его мелькнула злорадная улыбка, очевидно, по адресу чиновника Меньщикова, причем типография тогда так и не была обнаружена… От поры до времени Меньщиков наклонялся к уху генерала и, видимо, суфлировал ему, раздражая этим Новицкого, что выражалось в нетерпеливых жестах и движении губ генерала. В заключение было сказано, что весь материал обыска должен быть самим офицером перевязан, надписан ярлык и сдан Л. П. Меньщикову, который и будет находиться до утра в управлении и в случае надобности давать по телефону указания или разрешать сомнения".

Местное руководство, таким образом, из управления операцией было выключено полностью. В эту ночь предстояло сделать 137 обысков, в нарядах было по 3–4 человека. К Заварзину, руководившему одним нарядом, подошел городовой и сказал, что он московский филер и назначен в наряд, чтобы указать местного студента "Хмурого", которого он "пас" накануне (в ордере фамилия студента не была указана, а стоял указанный здесь псевдоним, так как фамилию его выяснить до обыска не удалось). Обыск, первый для молодого Заварзина, прошел по заранее разработанной схеме:

"Было два часа ночи… Улицы были пусты, кое-где стояли дремавшие извозчики… идти пришлось недалеко. Звоним… несколько раз, прежде чем раздались шаги дворника. С громким ворчанием он приотворяет калитку… но при виде полиции тотчас подтягивается. Он оказался расторопным, хорошо знающим всех жильцов человеком. Я объяснил ему, зачем мы пришли, на минуту он задумался и сказал: "Стало быть, вам Лебедев нужен, к нему постоянно всякая шушера ходит, блондин косоглазый он". Филер подтвердил эти приметы. Вслед за дворником… поднялись по крутой темной лестнице на четвертый этаж, где он позвонил у одной из дверей. На вопрос женского голоса дворник ответил: "Отворите, дело к вам есть!" Дверь распахнулась, и на пороге показалась полураздетая женщина лет 50 со свечой. Увидев жандарма и полицию, она точно замерла, свеча задрожала в ее руке, и она со страхом впилась в меня глазами. Момент был неприятный. Кажется, свободней всех чувствовал себя дворник, шепнувший ей имя Лебедева. Она, видимо, несколько пришла в себя и молча указала на вторую дверь направо, к которой быстро направились филер и жандарм с потайным фонарем в руке. Филер быстрым движением приподнял тюфяк у ног спящего на постели человека и вынул оттуда револьвер; жандарм, также быстро проведя рукой под изголовьем, посадил Лебедева на кровать. Многие революционеры на случай обыска… держат заряженный револьвер под матрацем у своих ног, в том расчете, что при внезапном пробуждении человек приподымается, и ему удобнее протянуть руку к ногам, нежели к изголовью. Лебедев… начал одеваться, не отвечая ни на один вопрос, но, рассматривая нас своими… раскосыми глазами, пренебрежительно улыбался. Около него сел городовой… следить за всеми движениями Лебедева, так как бывали случаи, когда арестованные… вскакивали и стремительно выбрасывались через окно на улицу… Беглый осмотр переписки установил, что Лебедев принадлежал к партии эсеров и являлся членом президиума по организации забастовки и… демонстрации. Здесь был и набросок из трех сборных пунктов. Составлен протокол, сданы на хранение хозяйке вещи Лебедева, а он отправлен в тюрьму. Дальнейшая его судьба принадлежала уже судебной власти. Непрошеные гости покинули… квартиру".

Интересно отметить, что спустя много лет, уже после революции, судьба свела Заварзина с Лебедевым на Кавказе. Лебедев был комиссаром Временного правительства - важен, властен и речист, а Заварзин - скромный опальный офицер. Их взгляды встретились. Лебедев предпочел сделать вид, что не узнал своего врага. После Октябрьского переворота эсеровский деятель умрет в сибирской ссылке от чахотки…

…А. И. Спиридович стал новым начальником Киевского охранного отделения, а П. П. Заварзин по рекомендации последнего поехал в Кишинев руководить местным охранным отделением. Первым успехом Киевской охранки стал арест давно находившегося в розыске эсера Мельникова, принимавшего деятельное участие в подготовке убийства Сипягина и скрывавшегося под фамилией Завадского. Он приехал в Киев из Крыма и неожиданно столкнулся с филером, знавшим его в лицо. У террориста реакция оказалась лучше, чем у филера, и Мельникову удалось улизнуть. Впрочем, на следующий день филеры, получившие разнос от Спиридовича, нашли его снова. Террорист пытался скрыться и закрылся в уборной. Оттуда его и вытащили, взломав дверь.

Следующей целью стала поимка неуловимого Григория Андреевича Гершуни, шавельского мещанина и провизора Герша Исаака Ицкова (Цуковича), создателя, первого руководителя и диктатора эсеровской Боевой организации, умного, хитрого и волевого революционера, обладавшего исключительной способностью вовлекать молодежь в водоворот революционной и террористической деятельности. Особым успехом он пользовался у экзальтированных девиц, и в Киеве был целый кружок его поклонниц. Е. Азеф, хорошо знавший Гершуни, отказывался выдать его и снабжал полицию отрывочными скудными сведениями.

"Федор Петрович" для одних, Брентов и Кауфман - для других, всегда "отдокументированный" несколькими липовыми паспортами, Гершуни казался неуловимым. Министр внутренних дел Плеве сердился на неповоротливых охранников. Однажды он вызвал к себе Зубатова и, показывая на стоявшую у него на столе фотографию Гершуни, сказал, что она будет до тех пор украшать его рабочее место, пока тот не будет схвачен.

Фотографии и приметы Гершуни были разосланы по всем охранным отделениям и пограничным пунктам, за его поимку была обещана награда - 15 тысяч рублей. Циркуляры и ориентировки с требованиями принять меры по задержанию главного боевика эсеров непрерывным потоком летели с Фонтанки, 16. Чуть ли не каждый день обалдевшие от начальствующего стресса агенты и сотрудники по ошибке брали лиц, похожих на Гершуни. Киевская охранка пыталась "достать" его с помощью агентуры. Чины охранотделения вышли на некоторых эсеров и установили конспиративную квартиру местного комитета, но Гершуни там не появлялся.

Однажды на конспиративную квартиру к Спиридовичу пришел один из его сотрудников по кличке "Конек" и сообщил, что в киевский комитет эсеровской организации пришла телеграмма, чрезвычайно взволновавшая всех - ожидался приезд какого-то важного лица. Спиридович по глазам агента почувствовал, что тот что-то не договаривает, но больше из него выудить ничего не удалось. "Конек" боялся. Спиридович отпустил его, поначалу не придав услышанному большого значения.

Забрав все известные эсеровские адреса, он пошел к начальнику почтово-телеграфного узла и поинтересовался, не проходила ли через него на днях телеграмма на один из упомянутых адресов. Оказалось, проходила - на имя Рабиновича, работавшего в местной лечебнице, который и содержал там конспиративную квартиру. Спиридович попросил копию депеши, но выяснилось, что она была принята по аппарату Юза, и в таких случаях лента наклеивается на бланк, выдается адресату, и на телеграфе следа от нее не остается. Начальник охранки заволновался и попросил почтовика во что бы то ни стало добыть копию, и тот обещал затребовать на центральном узле служебное повторение.

Через два часа начальник почты попросил Спиридовича приехать и вручил ему синий бланк, на котором было написано: "Папа приедет завтра. Хочет повидать Федора. Дарнициенко". Телеграмма была отправлена со станции Нижнедевицк, что под Воронежем. От радости Спиридович чуть не подпрыгнул: папа - это Гершуни, Федор - контактное лицо в местном эсеровском комитете, а встреча между ними должна состояться на станции Дарницы, неподалеку от Киева. Теперь нужно было обставить место встречи филерами и вооруженной группой захвата. План операции предусматривал засады на станциях Киев-1, Киев-2, Дарница и Боярка. В наряды мобилизовали все отделение - даже канцеляристов вооружили браунингами и послали по железной дороге.

Около 18.00 на платформе станции Киев-2 с пассажирского поезда, шедшего в Киев, сошел хорошо одетый мужчина в инженерской фуражке и с портфелем в руках. Он рассеянно оглянулся, посмотрел по сторонам и медленно пошел вдоль поезда, посматривая на колеса и буфера вагонов. Филеры напряженно всматривались в него, но с места не двигались. Поезд свистнул и ушел, а инженер остался. Филеры снова напряглись: как будто "он", а вот приметы другие. Вдруг "инженер" остановился, нагнулся и стал поправлять шнурки на ботинках. Это был шаблонный прием проверки! И на самом деле: поправляя шнурки, он "дал косяка" - вскинул глазами вкось на маячивших поодаль филеров. Зря, зря он прибег к проверке! Взгляды встретились.

- Наш! - прошептал старший филер. - Глаза "его", с косиной.

Дальше действовали уже согласно разработанному плану. Филеры стали еще осторожнее, каждый делал свое дело, все были одеты по-разному - двое из них играли богомольцев, рядом была Лавра. Чувство интуиции, так развитое у Гершуни, несомненно, подсказывало ему, что вокруг все было не так. Он пошел вдоль полотна по направлению к городу. Филеры медленно потянулись за ним. Осуществлять захват пока было неудобно, город еще далеко, объект мог уйти. Приблизились к конечной станции городской конки "Лебедь", от которой вагоны шли прямо до лечебницы Рабиновича. Гершуни, вероятно, почувствовал жажду и попросил в ларьке минеральных вод лимонада. Было видно, что он очень волновался: рука дрожала, стакан ходил в руке. Вероятно, мысль его уже работала в направлении поиска путей спасения, но сценарий ситуации и места действия неумолимо вел его к финишной сцене. Он уже ничего не мог в нем изменить.

Выпив лимонаду, он отправился к вагону конки. Двое филеров успели войти туда раньше его и стали на площадке. Их вид был решителен и непреклонен. Гершуни побледнел и зашатался. В это время сзади уже дышали ему в спину:
- Вы арестованы!

Появились извозчики, городовой…

Задержанного усадили с двумя конвоирами по бокам на переднего извозчика, остальные расселись во втором экипаже, и все поехали в Старокиевский участок. Уже смеркалось. Гершуни старался улыбаться, говорил о том, что произошла ошибка и его приняли не за того человека, что он ничего дурного не сделал. Филеры соглашались с ним и отвечали, что разберутся. В участке. На какое-то время Гершуни успокоился, и ему разрешили закурить.

По приезде в участок послали за Спиридовичем, который в это время на конспиративной квартире проводил встречу. Туда приехал нарочный и сообщил, что "шляпа" арестована, и начальник охранки, бросив все, помчался в Старокиевский участок. По дороге встретил товарища прокурора палаты Корсака, сообщил ему новость и на радостях расцеловал.

В участке было уже полно народа: филеры, чиновники, полицейские - все взволнованные и слегка смущенные.
- Где он?
Показали на Гершуни - Спиридович тоже не находит никакого сходства с имевшейся у охранки фотографией.
- Кто вы такой и как ваша фамилия?
- Нет, скажите мне, кто вы такой, милостивый государь! - закричал Гершуни. - Какое право имели эти люди меня задерживать? Я - Род, вот мой паспорт, выданный киевским губернатором. Я буду жаловаться!
Спиридович назвал себя, еле сдерживаясь - какой нахал!
- Никакой вы не Род, - ответил начальник охранки, далеко еще не уверенный в своих словах. - Вы - Григорий Андреевич Гершуни. Я вас знаю по Москве, где вы уже арестовывались.
И тут Гершуни как бы осел.
- Я не желаю давать никаких объяснений, - проговорил он.
- Это ваше дело, - ответил Спиридович и приказал произвести досмотр.

Из заднего кармана "господина Рода" вынули браунинг, заряженный на все семь патронов, и еще один патрон. В стволе обнаружили налет от выстрела. (Явный "прокол": оружие следовало обнаружить сразу при задержании!) В бумажнике оказалось 600 рублей и 500 франков, к нему приобщили записную книжку с шифрованными пометками, пузырек с бесцветной жидкостью и два паспорта на фамилию Род, из которых один был заграничный, фальшивый. В портфеле обнаружили смену белья и несколько мелко исписанных листков - черновики прокламаций и статьи об убийстве генерала Богдановича. Сразу стало понятно, что Гершуни ехал в Киев прямо с убийства Богдановича и что он являлся автором приговоров об убийствах, печатавшихся от имени Боевой организации эсеров, и отчетов об убийствах, а также сочинителем хвалебных гимнов организации и самому себе.

Гершуни с мрачной сосредоточенностью следил за обыском и составлением протокола, время от времени вскидывая глаза на кого-либо из присутствующих. При прочтении протокола, датированного 13 мая, он с саркастической улыбкой буркнул:
- Надо же: у жандармов и тринадцать счастливое число!

Гершуни препроводили в распоряжение жандармского управления и заковали в кандалы. Обычно кандалы, в отличие от Европы, не практиковались, но по отношению к Гершуни они были более чем уместны. Гершуни театрально поцеловал железо. Потом его увезли в Петроград. Роль охранного отделения была выполнена.

Участие "Конька" в аресте было тщательно законспирировано от посторонних, но несколько лет спустя он был разоблачен как агент и обвинен в выдаче Гершуни, хотя в действительности ничего подобного он не делал.

Наибольшее влияние Гершуни в Киеве сказывалось на еврейской молодежи - все они бредили террором. Местный эсеровский комитет состоял исключительно из одних евреев. Как-то Киевское охранное отделение получило информацию о том, что в городе появилась новая "бабушка русской революции", которая должна стать "повивальной бабкой" новой волны терроризма. То была, пишет Спиридович, Фрума Фрумкина из Минска - внешне безобразная, злая, энергичная и целеустремленная женщина. За ней было установлено наружное наблюдение, и скоро стало ясно, что "повивальная бабка" начала свою деятельность в Киеве с организации типографии. На квартире у "бабки" произвели обыск, в ходе которого был найден типографский станок, искусно вделанный в кухонный стол, и типографский шрифт, разложенный по спичечным коробкам. Фрумкину, естественно, увезли в тюрьму.

В одиночной камере ей пришла в голову блестящая идея: она попросила отвести ее к генералу Новицкому, потому что только ему она могла дать откровенные и полные показания. Польщенный ас сыска дал указание немедленно доставить Фрумкину к себе в кабинет. Генерал и революционерка в кабинете остались одни: Фрумкина сидела на стуле, а генерал приготовился записывать ее важные признания. Неожиданно террористка вскочила со стула, схватила левой рукой генерала за голову, а правую руку с ножом выбросила вверх, чтобы перерезать ему сонную артерию. Генерал был человек сильный, он отмахнулся от нападавшей и отбросил ее к стене. На его крики из соседней комнаты вбежали жандармы и с трудом скрутили "народную мстительницу".

За покушение на Новицкого Фрума Фрумкина получила 11 лет каторги, но по манифесту 1905 года вышла на свободу и была отправлена на поселение. По дороге туда она сбежала и явилась в Москву, чтобы убить московского градоначальника, бросив в него бомбу. Ее поймали и в 1907 году приговорили к смертной казни.

На укрепление поредевших рядов в Киеве эсеры бросили свои лучшие кадры. В городе прошли слухи, что из-за границы приехал новый ловкий агитатор, который умело спорит с эсдеками и бундовцами и успешно отбивает у них молодежь. Спиридович дал команду найти его, но он был неуловим и в расставленные сети не попадался. Наконец, как-то "взяли" большую рабочую сходку, на которой выступал какой-то интеллигент. При проверке оказалось, что он находился на нелегальном положении и назвал себя Александром.

После того как всех участников сходки переписали, Александр выразил желание встретиться со Спиридовичем. Встреча с начальником отделения произошла ночью.
- Я хочу с вами работать, - заявил он жандарму чуть ли не с порога. - Я не верю в революционное движение, не верю в руководителей. Все ложь. - И предложил себя в сотрудники охранного отделения.
Спиридович был не новичок в таких делах, но тут был сражен наповал. Как же так: идейный борец, активист партии, убежденный агитатор, специально приехавший из-за границы, добровольно предлагает работать на правительство!

После длительной беседы выяснилось, что Александр на самом деле занимал в эсеровской партии видное положение и мог принести большую пользу по "освещению" эсеровского центра за границей. Спиридович написал подробный доклад в Департамент полиции с предложением включить Александра в состав загранагентуры. Из Петербурга долго не отвечали, и тогда Спиридович послал в департамент "напоминаловку". Опять никакого ответа. Держать агента в Киеве было опасно, и Спиридович отправил его за границу, предупредив о том, что там с ним свяжутся. Александр уехал, но скоро написал, что на связь с ним никто так и не вышел. Причем узнал Спиридович об этом из… Департамента полиции: служба перлюстрации департамента перехватывала письма Александра и направляла в Киев уже их копии с указанием сделать по ним установки.

Только после этого стало понятно, что Александр был объявлен за границей провокатором и доверием у своих товарищей по партии не пользовался. Спиридович высказывает в своих записках предположение, что Александра пытались перепроверить с помощью Азефа, а Азеф, не желая иметь в его лице конкурента и ненужного свидетеля, сдал его партии как провокатора.

Активная работа отделения велась и по эсдекам.

После разгона немногочисленной первомайской демонстрации (немногочисленной, потому что поработали агенты охранного отделения) генерал-губернатор Драгомиров в назидание на будущее и для острастки решил наложить на задержанных административные наказания в пределах предоставленных ему на это прав. Образовали особую комиссию, в которой секретарем и докладчиком оказался некто Рафальский, "курьезный тип чиновника с левизной, метившего в губернаторы, а потому заигрывавшего с публикой и корчившего из себя либерала". Рафальский по каждому задержанному делал небольшое сообщение, в котором указывал причину ареста, причем наиболее часто встречалась формулировка: "… такой-то, задержан по показанию филера, кричал "ура"" или "… находился в группе лиц, окружавших флагоносца" и тому подобное, но всегда со ссылкой "по показанию филера такого-то".

Комиссия, закончив работу, собралась для утверждения ее результатов у Драгомирова. Рафальскому поручили сделать доклад. Читая, он при каждой ссылке "по показанию такого-то филера" демонстративно кривил губы в насмешке. Присутствовавшего на докладе Спиридовича поведение Рафальского задело: его покоробила "известная старолиберальная манера мешать с грязью все, что относилось к жандармерии, хотя сами купались в грязи по уши". Драгомиров между тем внимательно слушал докладчика, ни одного предложенного наказания не утверждал, говорил только "дальше" и, улыбаясь, посматривал в сторону Спиридовича. Рафальский воспринял молчание губернатора как поощрение и опять "окунул филера в грязь".

Спиридович встал и попросил у генерал-губернатора разрешения разъяснить "почтенной публике", что такое филер охранного отделения.

- Доложите, доложите, - одобрительно заулыбался генерал.
Рафальский и другие члены комиссии насторожились.

- Ваше превосходительство, - начал Спиридович, - филер - это агент наружного наблюдения, находящийся на службе и получающий жалованье по ведомостям, которые идут в контроль. Согласно инструкции директора Департамента полиции, филеры набираются из запасных унтер-офицеров армии, гвардии и флота по предъявлении ими отличных рекомендаций и аттестатов их войскового начальства.

- Вот как, - протянул Драгомиров, - а я и не знал… Так, так… хорошо, что сказали. - И теперь к Рафальскому: - Так что там, прочитайте сначала, что там намечено?
Рафальский возобновил чтение, но как только он дошел до слов "по указанию филера", Драгомиров перебил его:
- Сколько там назначено?
- Два месяца, ваше превосходительство.
- Так… согласен.
В дальнейшем, каждому означенному в списках, который был задержан "по указанию филера", генерал-губернатор либо утверждал предложенное комиссией наказание, либо ужесточал его.
- Ну а этим б…м скостим немного, - сказал Драгомиров в отношении девиц легкого поведения, - дадим им по месяцу, вместо трех. Ну их…
Записной либерал Рафальский почувствовал себя сконфуженным и затаил на Спиридовича злобу.

Об отношении интеллигенции к жандармам свидетельствует следующий типичный для того времени эпизод. На квартире у одного студента изъяли большое количество прокламаций. Студента вместе с его братом пришлось арестовать. Глава семейства, один из богатых евреев Киева, на следующий день пришел в клуб и во всеуслышание самонадеянно объявил, что за судьбу своих сыновей он ничуть не беспокоится и добьется их быстрого освобождения. Начальник охранного отделения доложил об этих словах в Департамент полиции, уведомил прокуратуру и проинформировал губернское жандармское управление. В результате оба сынка, благодаря "всесильному папаше", отсидели в каталажке намного больше, чем могли бы при обычных обстоятельствах. Красавица-мать, сообщает Спиридович, очень страдала.

Кстати, Спиридович в своих записках оставил описание порядка, которого охранные службы неукоснительно придерживались при каждом аресте, обыске или ликвидации типографии. Накануне широкомасштабной операции начальник охранного отделения наносил визит прокурору палаты и подробно докладывал ему суть дела, обосновывая необходимость ликвидации и объясняя взаимоотношения лиц, подлежащих аресту. При этом прокурор в общем виде узнавал, какие сведения были добыты путем наружного наблюдения, а какие - с помощью внутренней агентуры или перлюстрации. После этого прокурор убеждался, что охранка действует разумно, не хватает кого попадя и не волочет его в каталажку. Прокурорское око, пишет Спиридович, зорко смотрело за соблюдением закона. Если арест какого-либо рабочего проходил мимо внимания прокуратуры, то любое задержание студента или интеллигента немедленно влекло за собой запрос прокурора по телефону: за что и почему?

Затем начальник охранного отделения получал в губернском жандармском управлении соответствующий ордер, начальник ГЖУ сразу назначал своего подчиненного офицера для ведения будущего дознания, а прокурор выделял одного из своих товарищей для наблюдения за процедурой дознания. Оба эти лица являлись в здание охранного отделения в 11.00 того дня, на который назначалась операция. Пока наряд ОО находился на операции, начальник охранки рассказывал дознавателю и наблюдавшему прокурорскому работнику о существе дела. Когда сотрудники ОО возвращались с обыска или ареста, то все сообща сразу осматривали добытые вещественные доказательства. Все недоразумения и неясности обсуждались и устранялись тут же на месте. В результате и следователь, и прокуратура заранее вводились в то или иное дело. На следующее утро начальник охранного отделения докладывал об операции в ДП, а товарищ прокурора вводил в курс дела свое начальство.

…Отношения с начальником Киевского губернского жандармского управления генералом Новицким портились с каждым днем. Положение ухудшалось еще и тем, что генерал-губернатор Драгомиров открыто демонстрировал свою неприязнь к Новицкому и особую приязнь к Спиридовичу. Назревал взрыв, и он произошел. Как-то Спиридович, закончив розыск по большой группе эсеров, в соответствии с инструкцией послал доклад Новицкому в ГЖУ и попросил его сделать необходимые обыски и аресты. Новицкий пришел в ярость - какой-то ротмистришка взялся учить аса сыска, что надо делать! Спиридович был немедленно вызван в здание ГЖУ.

Предоставим ему слово:
"Явившись, я застал генерала торжественно заседавшим за громадным столом и окруженным всеми офицерами управления и товарищами прокурора. Парад был специально приготовлен для меня. Едва я успел поклониться, как генерал, держа в руках мой доклад, начал кричать:
- Какое право имеете вы, ротмистр, отдавать мне подобные распоряжения! Как смеете вы писать мне подобные предписания!
Взяв себя в руки, я ответил:
- Вашему превосходительству я предписаний не давал. Я только просил Вас, согласно утвержденной министром инструкции, о производстве обыском и арестов по законченному мною розыску.
Генерал совершенно вышел из себя и, ударив кулаком по столу, еще громче закричал:
- Вы - ротмистр и просить меня об этом не имеете права. Я вам докажу, ротмистр, докажу. Я…
Тогда уж я, перебив генерала, резко, но спокойно отчеканил ему:
- Просить ваше превосходительство имею полное право о чем угодно - и в данном случае я должен это сделать и сделал. А как ваше превосходительство отнесетесь к моей просьбе, это дело ваше!
Сказав это, я повернулся круто кругом по-военному, вышел из комнаты и уехал в отделение…"

Дома Спиридович написал телеграмму в Департамент полиции, доложил о случившемся и просил перевести его в другое место ввиду невозможности работать с Новицким. Через несколько дней Новицкого вызвали в Петербург, министр внутренних дел Плеве предложил ему войти в Совет при Министерстве внутренних дел, но генерал отказался и подал в отставку. Новицкий жестоко отомстил министру и, будучи уже на пенсии, опубликовал свои записки, в которых обвинил Плеве в попустительстве по делу о покушении на уфимского губернатора Богдановича, произошедшем якобы на почве соперничества Плеве с Богдановичем за сердце какой-то дамы.

…Борьба с революционерами продолжалась с переменным успехом. В 1904 году у Спиридовича в Киеве возник конфликт и с местным - в лице Новицкого, - и с петербургским начальством, и он решил уйти из охранки. Он попросился на работу к тогдашнему генерал-губернатору Петербурга Трепову, и тот пообещал за него похлопотать. Обстановка в Киеве накануне революции была напряженной и сложной, она сказывалась и на настроениях сотрудников охранки: новая волна революционного движения ввергала их в страх, успехи же властей снова вселяли в них некоторую уверенность. До Спиридовича доходили сигналы о готовящемся на него покушении, а в январе 1905 года он получил анонимное письмо следующего содержания:
"Киев, Бульварно-Кудрявская, дом 20, Его Высокоблагородию Александру Ивановичу Спиридовичу, полковнику: Если дорожите жизнью, откажитесь от своей подлой деятельности, иначе и сами на себя и Ваши на Вас пусть не пеняют".

Некоторое время спустя данные об угрожавшей его жизни опасности Спиридович получил от сотрудника Особого отдела Департамента полиции М. И. Гуровича, ведавшего так называемой департаментской агентурой, то есть внутренними агентами на местах, замыкавшимися в своей работе прямо на Департамент полиции. Гурович находился в командировке в Киеве и, по всей видимости, получил от своей агентуры достоверные сведения о том, что местный эсеровский комитет принял решение ликвидировать начальника Киевского отделения за его активную полицейскую деятельность.

Спиридович воспринял сигналы и предупреждения с адекватной серьезностью, и в конце апреля произвел в Киеве масштабные обыски и аресты среди членов эсеровской организации, однако опасность пришла с другой стороны - из партии эсдеков.

Однажды начальник Киевского охранного отделения на конспиративной квартире встречался с агентом из числа рабочих неким Руденко. В свое время он арестовывался, на дознании дал откровенные показания и выразил желание сотрудничать с охранкой. Спиридович взял его на связь. Потом произошла утечка информации, в рабочей организации большевиков узнали о предательстве Руденко и приняли решение его убить. Агент со слезами на глазах прибежал к Спиридовичу, умоляя принять меры по спасению его жизни. Меры были приняты, охранке удалось так повести дело, что Руденко в глазах своих товарищей был реабилитирован и оставлен в покое.

С тех пор прошло полтора года, сотрудничество с Руденко продолжалось. Последнее время он стал вызывать Спиридовича на встречи и сообщать о формировании у большевиков боевых "пятерок", которые собираются в укромных местах и тренируются в стрельбе из револьвера. Неделю тому назад Руденко звал Спиридовича поехать с ним на Лукьяновку, в предместье Киева, где якобы и должна была появиться "пятерка", но начальнику охранки что-то не понравилось в этом предложении, и он ответил, что поедет туда в следующий раз.

…Вечер, подполковника и агента отделяет маленький стол, на котором стоят два стакана чая. Беседа велась около получаса, Руденко говорил, а Спиридович делал пометки в записную книжку. И вдруг Спиридович видит, как агент вынул откуда-то браунинг, и на него в упор смотрит дуло. "У меня как-то сразу отяжелели и похолодели ноги, - вспоминает Спиридович. - Инстинктивно я протянул руку, сжал револьвер и, отведя его в сторону, выдавил из рук Руденко. Теперь меня бросило в жар. Руденко смотрел смущенно, пытался улыбаться, но это выходило криво. Спрашиваю: "Что это?" - Отвечает, что это выдано ему из боевой организации для практики. Рассматриваю пистолет - щеки отвинчены, номера спилены, выгравирована какая-то надпись; все как следует, когда идут на убийство. В мозгу сверлит - по мою душу. Мы молчали. Я посмотрел на него внимательно, он опустил глаза. Неловко. Я позвонил, вошел мой служащий".

Спиридович приказал подчиненному выпроводить сотрудника и больше никогда его не пускать. Руденко же он попросил забыть о том, что были знакомы - так было бы лучше для всех. Агент ушел и больше в поле зрения охранки не появлялся.

Некоторое время спустя Спиридовича пригласили в местное жандармское управление на панихиду по трагически погибшим офицерам. Выйдя после церемонии на улицу, Спиридович пошел по городу, погрузившись в свои мрачные мысли. И вдруг он услышал беспорядочную стрельбу. Он не успел ничего увидеть, как что-то кольнуло, зашумело в ушах, все потемнело. Покушение было совершено неподалеку от охранного отделения, куда его внесли тяжело раненного. Очнулся он уже в больнице после операции.

Прошел месяц, и в Белой Церкви был арестован пьяный Руденко. На первом же допросе он показал, что стрелял в Спиридовича, что еще тогда, на конспиративном свидании он должен был убить жандармского начальника по заданию большевистского комитета, но не хватило духа. Не хватило духа выстрелить "напрямки" и при второй попытке - он стрелял в спину. После покушения Руденко три дня пьянствовал на деньги, полученные от комитета, пока не был схвачен.

Кстати, с покушением на начальника Киевского охранного отделения получилась целая история. Во-первых, в некоторых исторических исследованиях ошибочно указывается, что Спиридович в 1905 году был ранен террористкой. Вот что по этому поводу зафиксировано в приказе № 70 по Киевскому ГЖУ от 28 мая 1905 года, то есть в самый день покушения: "Начальник Киевского Охранного отделения подполковник Спиридович, возвращаясь сего числа в 12 часов 30 минут дня из… Управления в Охранное отделение против усадьбы № 27 по Бульварно-Кудрявской улице, был настигнут сзади неизвестным злоумышленником, который, произведя в него 7 револьверных выстрелов, двумя пулями ранил его в правую сторону спины и в правую ногу".

В приказе ГЖУ № 88 от 28 июня 1905 года говорится о том, что Спиридович был приговорен к смерти в апреле местными революционерами за свою активную сыскную деятельность. Рана в спину навылет, по заключению профессора Волковича, оказавшего потерпевшему первую медицинскую помощь, с учетом слабого состояния его здоровья, уже была смертельной. В июле медики сделали заключение о том, что чудом выживший Спиридович страдает "плевропневмонией правого легкого и нуждается в четырехмесячном заграничном отпуске с сохранением содержания". Вопреки этим объективным данным революционерка Е. Вагнер-Дзвонкевич в своих воспоминаниях, по-видимому, помимо своей воли, рисует яркую картину склок и взаимных претензий, возникших в киевском "революционном вольере" в связи с ранением Спиридовича. Мемуаристка утверждает, что жандармский подполковник среди бела дня был ранен в живот разрывной пулей: "Убийца скрылся, оставив на тротуаре только свою шляпу". Написать, что убийца стрелял в спину, у Вагнер-Дзвонкевич духу не хватило, и она пошла на явную ложь. Естественно, автор мемуаров пишет, что "огромное большинство киевской молодежи и обывателей" с большой радостью встретили это известие.

Далее автор описывает весьма курьезное происшествие. Поскольку никто в городе не знал, кто был исполнителем теракта, то быстро нашелся желающий примазаться к чужой славе. Им стал некто Яцупов, местный эсер, случайно оказавшийся свидетелем покушения. Автор мемуаров и В. А. Саломон, жена киевского либерала профессора Тихвинского и член большевистской загрангруппы приняли Яцупова за исполнителя теракта, а тот не стал отпираться и охотно взял собранные для его спасения двумя женщинами деньги. Получив от них еще пароли и явки на Швейцарию, Яцупов спокойно переправился за границу и стал транжирить дармовые деньги из большевистской кассы. Только через пару дней большевички узнали, что Яцупов - самозванец и что в Спиридовича стрелял эсдековский агент-провокатор Руденко, "…который чуть не ежедневно бьется в истерике и просит спасти его". Руденко, по словам мемуаристки, утверждал, что "этот акт он совершил, чтобы отмстить Спиридовичу, заставившему его сделаться провокатором и издевавшемуся над угрызениями его совести". Пришлось снова собирать деньги и снабжать ими уже настоящего исполнителя теракта.

Но и это еще не все. Вскоре между комитетами эсдеков и эсеров началась свара из-за "авторских прав" на покушение. В выпущенной листовке эсеры, ничтоже сумняшеся, заявили о том, что в полковника Спиридовича стрелял один из членов их организации, приводивший в исполнение смертный приговор, вынесенный их комитетом. Листовки каким-то образом попали в руки Вагнер-Дзвонкевич, и она их в яростном припадке сожгла, за что получила "по мордасам" от эсеровского комитета.

Остается только добавить, что теракт был совершен по постановлению киевского комитета партии большевиков и что, кроме самого "жандармского сатрапа", невинно и жестоко пострадала его супруга. Дело в том, что в момент выстрелов Руденко Спиридович находился в нескольких метрах от здания охранного отделения, на балконе которого стояла его жена Валерия Константиновна с детьми и наблюдала всю сцену. Потрясение от увиденного было настолько сильным, что Валерия Константиновна заболела тяжелой психической болезнью и уже никогда больше не смогла от нее оправиться. Подполковник Спиридович потерял жену, а его дети - мать.

А. И. Спиридович, описывая покушение в своих "Записках", рассуждает о мотивах, толкающих людей на предательство, на сотрудничество с охранкой, а потом и на убийство своего оперативного руководителя из охранки. Сотрудничество - явление сложное, говорит жандармский историк, и причины, толкающие людей на предательство своих близких знакомых и друзей могут быть самыми разными: от самых низменных до, наоборот, самых высоких. Чаще люди шли на сотрудничество с охранкой из-за денег, реже - по идейным соображениям. Нередко предателями руководила месть за несправедливость или обиду, нанесенную им в организации. Спиридович приводит случай, когда в охранку с предложением о сотрудничестве явился член еврейского Бунда, разносчик пропагандистской литературы. Причины для этого были до смешного прозаичными: Бунд обещал купить ему… калоши, но не купил. Пусть теперь "они" знают, что так обращаться с ним негоже! "Обозленность его на обман с калошами была так велика, - пишет мемуарист, - что я прежде всего подарил ему именно резиновые калоши. И проваливал же он потом своих сотоварищей… с каким-то остервенением. Вот что наделали калоши!"

Спиридович описывает уникальный случай сотрудничества на идейной основе. В охранку инициативно обратилась молодая девушка с желанием бороться с революционным движением, ссылаясь лишь на один мотив - она ненавидит революционеров всей душой, несмотря на то, что мало их знает и в их среде никогда не вращалась. Отговорить ее от своего намерения ссылками на опасности и трудности такой работы не удалось. Работала она зло, умно и успешно. В конце концов, она расшифровалась и ее пришлось переводить в другой город.

Мемуарист осторожничает и не сообщает имя этой сотрудницы. Речь в данном случае идет о знаменитой Зинаиде Гернгросс-Жученко, выпускнице Смольного института, которая, уже отойдя от дела, не побоялась открыто и с гордостью сообщить Бурцеву о своем сотрудничестве с охранкой, после того как тот выяснил ее "подноготную". На эсеров ее идейная ярость, вероятно, произвела такое сильное впечатление, что они ее не тронули.

У любого агента рано или поздно наступает кризис. Результаты сотрудничества с охранкой - аресты, суды, ссылка, каторга и казни его товарищей, - все это постепенно воздействуют на его психику, у него начинают сдавать нервы. Действует на него определенным образом и революционная пропаганда, обвиняющая во всех грехах правительство и местные власти. Агент оказывается между молотом и наковальней, начинает испытывать угрызения совести, мучается, хочет покаяться и искупить свою вину. Наступает самый опасный момент в отношениях сотрудника с агентом. Пропустит его жандарм - пусть пеняет на себя, ему грозит смертельная опасность, потому что именно он стал олицетворением всех психологических неурядиц смятенного агента. Он становится его мишенью, объектом мщения. Так в свое время от руки раскаявшегося Дегаева погиб Судейкин. Так стреляли в полковника фон Котена в Париже, так предательски убили ротмистра Грешнера в Нижнем Новгороде и полковника Карпова в Петербурге. Всех не перечислишь.

Таковы были издержки жандармской профессии.

…В конце августа - начале сентября 1911 года в Киеве намечалось открытие памятника Александру II, на церемонию по этому случаю должны были прибыть Николай II и высшие сановники страны во главе с министром внутренних дел и председателем Совета министров П. А. Столыпиным. Общее руководство охраной царя и сановников было поручено товарищу министра внутренних дел и командиру Отдельного корпуса жандармов генерал-лейтенанту П. Г. Курлову (1860–1923), бывшему киевскому губернатору и ставленнику Распутина.

А. В. Герасимов пишет, что П. А. Столыпин, нуждавшийся в работоспособном и умном заместителе, противился назначению к нему в министерство Курлова, но на его кандидатуре настояла царица: "Только тогда, когда во главе политической полиции станет Курлов, я перестану бояться за жизнь Государя".

П. Г. Курлов привез с собой в Киев двух помощников: вице-директора департамента полиции М. Н. Веригина и ставшего к тому времени заведующим охранной агентурой, подведомственного дворцовому коменданту полковника А. И. Спиридовича. Последний заслуженно считался одним из опытных и умных жандармов, на счету которого во время работы в Московском и Киевском охранных отделениях имелось немало раскрытых политических преступлений. Помимо прочего, А. И. Спиридович обладал ярко выраженными аналитическими способностями и считался наиболее авторитетным в лагере власти специалистом по политическим партиям России.

Основными объектами охраны были, естественно, царь, члены его семьи и председатель Совета министров. Недостатка в охранных мероприятиях в Киеве накануне события не было. Город очистили от всех подозрительных элементов, арестовали 33 члена партии эсеров, проверили благонадежность горожан, проживавших на маршруте следования царского кортежа (владельцам домов было приказано закрыть ворота, а к окнам и балконам допускать только знакомых лиц!). Из Петербурга прибыла помощь в количестве 189 жандармов и филеров наружной службы; в самом Киеве из местных черносотенцев организовали "народную охрану"; на официальное торжество изготовили специальные пропуска для лиц 26 категорий, так что в непосредственной близости от царя и его свиты могли оказаться только самые надежные люди. Был тщательно проверен зрительный зал Киевского оперного театра, где должны были давать оперу "Сказка о царе Салтане", и все подсобные помещения. Жандармы вскрывали пол, вспарывали бархатную обивку барьеров и кресел, залезали на хрустальную люстру.

Складывалось впечатление, что охранники предусмотрели все: в театр не смог бы пролететь ни один сказочный пушкинский комар и укусить там какую-нибудь сановную Бабариху! Но все оказалось большим надутым шариком, который "пшикнул" при двух выстрелах присяжного поверенного Дмитрия Григорьевича Богрова alias "Аленского", агента киевской охранки. Гниль крамолы уже проникла в ряды охранного ведомства! Когда бравый полковник Спиридович, услышав выстрелы, примчался из фойе в зрительный зал и замахнулся на Богрова саблей, было уже поздно и бесполезно. Председатель Совета министров и министр внутренних дел был смертельно ранен двумя револьверными пулями, выпущенными собственным агентом…

5 сентября П. А. Столыпин от полученных ран скончался, а 9 сентября "Аленский" предстал перед военным судом. Суд был скорым - даже слишком скорым, чтобы дать ответы на множество вопросов. Как получилось, что Богров проник в зал? И как так случилось, что агент охранки оказался не тем, за кого его принимали? Ответы можно было бы получить от живого "Аленского", но его в живых уже не было. Террорист-убийца был повешен.

Кое-что, впрочем, выяснилось: Богров получил билет № 406 в 18-й ряд партера от начальника киевской охранки подполковника Н. Н. Кулябко вопреки циркуляру Департамента полиции от 3 октября 1907 года, запрещавшему использовать секретных сотрудников для наружного наблюдения. Кроме того, означенный Кулябко грубо нарушил инструкцию об охране высочайших особ, согласно которой осведомители не допускались в места, где в это время находился император. В процессе следствия также выяснилось, что нарушение служебных инструкций для подполковника Кулябко было привычным делом: в 1907 году он посадил в театральном зале женщину-агента, которая должна была указать на террористов, готовивших тогда покушение на губернатора Курлова, а в 1909 году он использовал осведомителей в Полтаве в тех местах, в которых находился Николай II. Когда в рядах спецслужбы оказываются такие "кулябки", то любое профессионально подготовленное дело заранее обречено на провал.

А. П. Мартынов выдвинул свою, вполне убедительную версию событий, связанных с убийством Столыпина. Основную вину за покушение на российского премьер-министра он возлагает на Спиридовича и Кулябко. Откуда появился наш Кулябко? Когда Мартынов служил в Московском жандармском дивизионе, поручик Кулябко, довольно красивый, вежливый и очень тихий человек, служил помощником пристава Тверской части Московского градоначальства. Его карьера началась с того, что он женился на сестре Спиридовича, то есть стал его свояком. С подачи родственника, пишет Мартынов, Кулябко поступил в Отдельный корпус жандармов и потом заменил Спиридовича на посту начальника Киевской охранки. На тот момент, когда Мартынов как-то столкнулся с Кулябко в коридорах Департамента полиции, от былой скромности бывшего поручика уже ничего не осталось: "Теперь он держался в высшей степени уверенно и довольно небрежно поздоровался со мной".

Мартынов отдает должное Спиридовичу как выдающемуся мастеру политического сыска. "Что и говорить, человек он был способный, умный и ловкий. - Но добавляет ядовитую фразу: - Какому именно из этих качеств он обязан больше всего карьерой, я не знаю. Думаю, что всем трем одинаково… - Не всякому жандармскому офицеру, продолжает Мартынов, удалось бы выкарабкаться после убийства Столыпина, за безопасность которого он вместе со свояком всецело отвечал в Киеве, а Спиридович уцелел, хотя все в корпусе считали его конченым человеком. Сам Спиридович подозрительно молчалив в своих мемуарах по делу об убийстве Столыпина".

Впрочем, охрана Столыпина в служебные обязанности Спиридовича не входила, так что вина его была лишь косвенной - он отвечал за безопасность царя и царской семьи. Характерно было отношение к подлежащему суду Спиридовичу Николая II. "В особенности меня смущает Спиридович, - говорил он как-то председателю Совета министров В. Н. Коковцову. - Я вижу его здесь на каждом шагу, он ходит как тень около меня, и я не могу видеть этого удрученного горем человека, который, конечно, не хотел сделать ничего дурного и виноват только тем, что не принял всех мер предосторожности".

Суть всей трагедии, по Мартынову, была сосредоточена в убийце Богрове. Судя по всему, это был человек тщеславный, и сотрудничество для него, выходца из зажиточной еврейской интеллигентской семьи, было всего лишь желанием отличиться. Попади Богров в руки хорошего и умного руководителя, а не горе-охранника Кулябки, никаких эксцессов с ним бы не произошло. Но каков был профессиональный уровень тогдашних жандармов известно из воспоминаний того же А. П. Мартынова. В Департаменте полиции не только не хватало опытных и умных агентуристов, но было чрезвычайно мало людей, знающих сыскное дело. Судьба Богрова в этом отношении очень сходна с судьбой Дегаева, только судьба жандармского лоботряса Кулябко, его руководителя, повернулась удачней, нежели у бедного Судейкина.

В жизни каждого агента наступает внутренний кризис: с одной стороны, рано или поздно его информационные возможности исчерпываются, и это переживается им очень болезненно. Он видит, что оперативный руководитель уже не так тепло и внимательно относится к нему, что он скоро будет задвинут на задворки сыска и что его материальное вознаграждение резко уменьшится. С другой стороны, успешно действующего агента поджидает опасность провала и разоблачения со стороны его подпольных товарищей - особенно, если охранка станет неосторожно пользоваться получаемыми от него сведениями и подведет его "под монастырь". Все указывает на то, что Богров переживал именно такой кризис, и Кулябко его просмотрел.

источник

0

5

Петербургская охранка

Старейшее в России Петербургское, а с началом Первой мировой войны - Петроградское охранное отделение официально называлось "Отделением по охранению общественного порядка и спокойствия в столице". Оно было создано в 1866 году при канцелярии градоначальника и начало действовать ранее губернских жандармских управлений. Охранное отделение в канун Февральской революции включало в себя четыре подразделения: собственно отделение, охранную команду из 280 человек (Морская улица, 26), центральный филерский отряд из 100 человек (Малый проспект, Петроградская сторона) и регистрационный отдел из 30 человек (Басков переулок, 92). Аппарат Петербургского (Петроградского) охранного отделения имел следующую структуру: агентурно-оперативная часть, наружное наблюдение, канцелярия и архив. Согласно данным последнего начальника ПОО К. И. Глобачева, бюджет отделения составлял 58 тысяч рублей в месяц, из которых около 6300 рублей использовалось на содержание агентуры.

Работа оперативных сотрудников ОО строилась по объектовому принципу: каждый жандармский офицер (или группа офицеров) занимался конкретной политической партией или общественной организацией, имел свою агентуру, вел ее изучение и разработку, реализовывал результаты разработки и передавал полученные материалы в следственную часть, а затем в губернское жандармское управление. Канцелярия в лице нескольких делопроизводителей занималась текущей перепиской, сношениями охранного отделения с другими полицейскими и государственными учреждениями, следила за ведением денежной отчетности и вела архив и алфавитную картотеку по всем лицам, когда-либо проходившим по делам. Отдел наружного наблюдения состоял из 100 штатных наблюдателей или филеров и для удобства делился на две группы. Внутренний распорядок охранного отделения, канцелярское делопроизводство и наружное наблюдение лежали на ответственности помощника начальника отделения. В помещении ОО круглосуточно дежурили: 1 офицер, 2 полицейских надзирателя, дежурный по канцелярии чиновник, помощники дежурных и филеры.

Охранная команда отвечала за безопасность проезда по городу высочайших особ, охрану императорских театров и некоторых высокопоставленных лиц. Например, такого внимания со стороны команды удостоился Григорий Распутин. Впрочем, под прикрытием команды ПОО фактически вела его разработку.

Центральный филерский отряд состоял из 100 сотрудников наружного наблюдения и руководился специально назначенным офицером охранного отделения. Филеры отряда работали не только в столице, но и часто выезжали с заданиями в провинцию. При высочайших проездах на филеров этого подразделения возлагалось наблюдение по линии проезда. В составе центрального филерского отряда были люди с высшим образованием (так называемые "интеллигентные" филеры), были простые женщины, а также образованные дамы.

Регистрационный отдел состоял из полицейских надзирателей, которыми руководил подчиненный начальнику охранного отделения офицер-заведующий. В задачу отдела входило наблюдение за гостиницами столицы и регистрацией среди их постояльцев всякого неблагонадежного элемента. Весь Петербург делился на районы, которые включали в себя несколько полицейских участков с полицейскими надзирателями во главе. Регистрационный отдел имел агентуру среди дворников и служащих гостиниц и с ее помощью фиксировал появление в районе новых или неблагонадежных лиц, следил за их поведением, делал по местам их проживания и общения установки, проверял их личные документы, делал запросы по местам их выдачи и т. п.

История Петербургского охранного отделения самым тесным образом связана с именем А. С. Пушкина. Дело в том, что отделение располагалось в том же доме, в котором когда-то находилась квартира поэта: дом № 12 на набережной реки Мойки (дом Волконского). Здесь же размещались и квартиры некоторых офицеров отделения. Охранное отделение с 1 октября 1901 года по 1 августа 1907 года занимало два этажа лицевого флигеля с парадной и двумя черными лестницами - всего около 245 квадратных саженей, а также квартиру № 25 во втором этаже правого подворного флигеля. К служебным помещениям охранного отделения относились также конюшня на две лошади, каретный сарай и помещение для кучера в подвальном этаже на два окна.

После переезда охранников в другое здание дом на Мойке занимал музей изобретений и усовершенствований, пока, наконец, в 1925 году в здании не создали музей-квартиру А. С. Пушкина.

Нужно отметить, что квартира поэта сохранилась именно благодаря стараниям "царских сатрапов" из Петербургского охранного отделения. Во время первой русской революции эсеры-максималисты запланировали подорвать здание столичной охранки, но террористический акт удалось предотвратить, поскольку его исполнители, включая известного боевика "Медведя" (М. И. Соколов), были заблаговременно обезврежены.

Последние свои дни петербургские охранники во главе со своим начальником генералом К. И. Глобачевым встретили в другом здании - в особняке, принадлежавшем принцу Ольденбургскому, что на углу Мытнинской набережной и Александровского проспекта.

Константин Иванович Глобачев, 1870 года рождения, из дворян, окончил Полоцкий кадетский корпус и 1-е Павловское училище, учился в Академии Генштаба, служил в лейб-гвардии Кексгольмском полку, в ОКЖ с 1903 года. Работал в Польше (Петроковское ГЖУ, город Белосток, руководил Лодзинским, а потом и Варшавским ОО), в 1912 году был назначен начальником Нижегородского ОО, в 1914 году - начальником Севастопольского ГЖУ, а с февраля 1915 годя - начальником Петроградского ОО. С апреля 1915 года генерал-майор.

Роль и задачи Петербургского охранного отделения определялись тем, что город с его более чем миллионным населением (к 1916 году население Петрограда перевалило за три миллиона человек) был также самым крупным центром революционного движения России. В марте 1905 года произошел случайный взрыв в петербургской гостинице "Бристоль", в результате которого погиб террорист-эсер Макс Швейцер, готовивший бомбу для великого князя Владимира Александровича, главнокомандующего гвардейскими войсками и Санкт-Петербургского военного округа. Самое примечательное при этом было то, что в группе Швейцера была арестована дочь якутского вице-губернатора Татьяна Леонтьева, воспитывавшаяся в институте благородных девиц и готовившаяся в самое ближайшее время войти в окружение царской семьи в качестве фрейлины императрицы. "Благородная девица", по свидетельству начальника Петербургского охранного отделения генерал-майора А. В. Герасимова, должна была на одном из придворных балов подойти к царю с букетом цветов и застрелить его из револьвера, замаскированного в букете. После нескольких месяцев заключения в Петропавловской крепости у Леонтьевой произошло психическое расстройство и по ходатайству семьи ее освободили и поместили в швейцарскую лечебницу. Там она быстро "поправилась" и связалась с боевой эсеровской организацией с просьбой допустить ее к "благородному" делу, Б. Савинков посоветовал ей сначала подлечиться, но Леонтьева нашла для себя другую группу и вскоре застрелила парижского рантье Ш. Мюллера, приняв его за министра внутренних дел России П. Н. Дурново. Швейцарским либеральным судом в 1907 году приговорена к, тюремному заключению на четыре года и в связи с душевной болезнью переведена в психиатрическую больницу, где вскоре умерла.

После ухода со сцены народовольцев Россия уверенно лидировала в мире по распространению терроризма. "Эксы" - ограбление банков с целью финансирования революции - стали обычной практикой революционных партий николаевской России.

На впечатлительного Николая II упомянутые события действовали самым угнетающим образом. После убийства петербургского градоначальника Лауница царь пошел на беспрецедентный шаг и после доклада об этом Столыпина изъявил желание дать личную аудиенцию А. В. Герасимову, начальнику столичного охранного отделения. Для этого неординарного события полковнику пришлось срочно пошить новый офицерский мундир. Герасимов в своих мемуарах об этом писал: "Но в придворных кругах эта аудиенция у царя вызвала озлобление против меня. По традиции только особы высших четырех классов (по рангу) имели право личного доклада царю. Я же по чину полковника принадлежал лишь к пятому классу".

А. В. Герасимов оставил воспоминания об этой беседе с царем: "Я доложил ему, с мельчайшими подробностями, о революционных организациях, об их боевых группах и о террористических покушениях последнего периода… Государь… хотел знать, почему нельзя было помешать осуществлению покушения (на Лауница) и, вообще, какие существуют помехи на пути действенной борьбы с террором… На прощание Государь спросил меня: "Итак, что же вы думаете? Мы ли победим или революция?" Я заявил, что глубоко убежден в победе государства. Впоследствии я должен был часто задумываться над печальным вопросом царя и над своим ответом, к сожалению, опровергнутым всей дальнейшей историей".

А. И. Спиридович, один из умных деятелей политического розыска, который хорошо изучил революционную среду изнутри, со всей очевидностью видел тщетность попыток режима противостоять новой волне революционного движения при помощи старых репрессивных методов. Он одним из первых понял опасность распространения в России марксизма и внедрения его в рабочую среду и с сочувствием относился к деятельности своего начальника по московской охранке С. В. Зубатова, взявшего на себя несвойственный охранке труд попытаться направить недовольство пролетариата в русло легальной экономической борьбы против капиталистов за свои права и требования. Активная работа Зубатова сначала в Москве, а потом и в Петербурге и других крупных городах России неожиданно стала приносить солидные результаты, и если бы не ожесточенное сопротивление бюрократического аппарата и предпринимателей, а также интриги и зависть в Департаменте полиции, то так называемая зубатовщина пустила бы в рабочем движении глубокие корни и деятельность в нем "ниспровергателей самодержавия" была бы если не обречена на провал, то, по крайней мере, в значительной степени ограничена. Но Зубатова ошельмовали и уволили из полиции вообще, и дело его заглохло на полпути.

А. В. Герасимов, мастер своего дела, умный и тонкий полицейский офицер, имел на связи в качестве агента известного эсеровского деятеля Азефа. Последний оказался в поле его зрения совершенно случайно, что тоже отнюдь не с положительной стороны характеризует работу охранки и, в частности, бывшего заведующего загранагентурой небезызвестного Рачковского, ставшего в июле 1905 года заведующим Политической частью Департамента полиции и на несколько месяцев оставившего Азефа без связи, без инструкций и денег. Приехавшего в Петербург Азефа случайно зафиксировал агент наружного наблюдения, знавший этого объекта еще по работе в Москве.

Когда Герасимову доложили о том, что в Петербурге появился Азеф, он сначала не поверил, но на всякий случай приказал его незаметно задержать и доставить в охранное отделение. Задержанный наотрез отказался признаваться в том, что является Азефом, но под давлением непреложных доказательств и после нескольких суток отсидки в "предвариловке" заявил, что будет говорить только с Рачковским. Послали за Рачковским, который тоже начал было "представлять театр" и утверждать, что никакого Азефа он не знает, но зато Азеф в самых резких выражениях признал своего парижского руководителя и обрушил на него поток обвинений и упреков за то, что бросил его на произвол судьбы и оставил без связи. Ситуация была довольно щепетильной: агент отчитывал руководителя охранки за грубое нарушение своих служебных обязанностей. В конце концов, агент "снизошел" и дал согласие на продолжение сотрудничества с Герасимовым.

Скоро представился случай с помощью Азефа предотвратить готовившееся на Николая II покушение. Началось все с того, что один из казаков царского конвоя, некто Ратимов, доложил своему командиру генерал-майору князю Г. И. Трубецкому о том, что молодой человек по имени Владимир Наумов, сын начальника дворцовой почты в Новом Петергофе, проводит его обработку с революционных позиций. Трубецкой довел эти сведения до заведующего охранной агентурой полковника А. И. Спиридовича. Последний дал рекомендации Ратимову поддерживать с Наумовым контакт до выяснения его истинных намерений.

Стало ясно, что Наумова интересовали подходы к царю, чтобы совершить на него покушение. Террористы добивались от Ратимова точного плана дворца и парка в Царском Селе, выясняли возможность проникновения в кабинет царя человека, переодетого в форму казака конвоя, подхода к царю во время его прогулки по парку и закладки взрывного устройства под царские комнаты во дворце. Наумов и его сообщники просили также Ратимова уведомлять их по телеграфу о времени прибытия в Царское Село великого князя Николая Николаевича и Столыпина, о времени их убытия в Петербург. Покушение на этих лиц также стояло в повестке дня Боевой организации эсеров.

После этого руководство операцией по обезвреживанию террористов взял на себя А. В. Герасимов. Все были взяты с поличным. Военному суду были преданы 18 человек, трое из которых, включая Наумова, были повешены, а остальные отправлены на каторгу и в ссылку. Ратимов получил вознаграждение в сумме трех тысяч рублей и отправлен в бессрочный отпуск. Отец казненного Наумова был уволен с работы и изгнан из города, а его дети были лишены права поступать в высшие учебные заведения.

Опасность подстерегала Николая II в самых неожиданных местах. Измена и предательство таились в рядах "столпов" царского режима. В мае 1908 года решался вопрос о месте встречи царя с "дядей Берти", английским королем Эдуардом VII (1841–1910) и его супругой, сестрой вдовствующей императрицы Марии Федоровны, "тетей Аликс". Петербург плохо подходил для венценосных гостей, и было решено перенести встречу в тихий и спокойный Ревель, куда царь планировал прибыть на яхте "Штандарт". Скоро А. В. Герасимов узнал от Е. Ф. Азефа, что Николай II во изменение своего первоначального намерения собирается приехать в Ревель поездом. Кто-то успел предупредить эсеров раньше, нежели это сделал дворцовый комендант В. А. Дедюлин, который в порядке доверительности довел эту новость до А. В. Герасимова лишь на следующий день. Было ясно, что в окружении царя произошла утечка. Азеф назвать источник информации Герасимову категорически отказался. Впрочем, начальнику петербургской охранки пришлось недолго трудиться, чтобы вычислить источник утечки: им оказался высокопоставленный чиновник Министерства путей сообщения. Во избежание расшифровки Азефа этот чиновник под благовидной легендой вскоре был ограничен в доступе к секретной информации и к ответственности в судебном порядке не привлекался. Такой тонкой и умелой бережливости охранки по отношению к своему агенту могла бы позавидовать любая современная спецслужба.

Упряжка Герасимов - Азеф - Дедюлин довольно благотворно поработала над обеспечением безопасности императора России, и Николай II, подвергавшийся значительно большей опасности, чем его отец, дед и прадед, благополучно дожил до той самой революции, которой он так боялся. Провал Азефа и уход А. В. Герасимова со своего поста в значительной степени осложнили общую ситуацию с постановкой охранного дела и вскоре привели к киевской трагедии 1 сентября 1911 года и убийству П. А. Столыпина.

…Чем же занималось в это время Петербургское губернское жандармское управление, куда по воле "мрачного мерзавца" Чернявского и помначштаба Отдельного корпуса жандармов Капрова попал выпускник спецкурсов ОКЖ образца 1902 года поручик А. П. Мартынов?

Поручик не стал терять времени и после беседы у Капрова отправился на Тверскую улицу, где в прекрасном трехэтажном особняке располагалось управление. В нижнем этаже трудились унтер-офицеры, они сшивали дела, занимались перепиской и хранили архивы, включавшие в себя секретные, деловые, хозяйственные и строевые документы. По стенам были развешаны табели на востребование денежного и вещевого довольствия и прочие канцелярские инструкции. Там же были устроены две или три камеры для временно арестованных.

На первом этаже размещались шесть кабинетов офицеров резерва - в основном полковников и одного генерала - и канцелярия со столами помощника начальника полковника Кубузова, секретаря-чиновника и двух адъютантов. Одним из них должен был стать Мартынов - к его прискорбию, именно по строевой и хозяйственной части, которую он не любил.

Особенностью Петербургского ГЖУ было использование его штабом ОКЖ в качестве "отстойника" для оказавшихся не у дел старших офицеров и генералов. В большинстве случаев, как пишет Мартынов, это был никуда не годный материал, и начальство терпело их благодаря своему безграничному благодушию. Одного из них, незадачливого и неприспособленного к делам полковника, в конце концов назначили начальником Вятского губернского жандармского управления. Он прославился тем, что, не имея никакого понятия не только о сыскном деле, но и о простом делопроизводстве, спрашивал у своего адъютанта, подававшего документы на доклад: "Это нам пишут или мы пишем?" Но еще задолго до назначения в Вятку этот полковник был прикомандирован к Мартынову в качестве помощника для разбора вещественных доказательств по делам одного дознания. Нужно было отобрать самые существенные улики, а хлам отбросить в сторону. Через неделю полковник принес поручику Мартынову отобранные материалы, среди которых находились произведения Тургенева, Григоровича, Чехова, Лермонтова и Тютчева. Мартынов просто ахнул, когда увидел, что стихотворение Лермонтова "Тучки небесные, вечные странники…" попало в разряд материалов с "тенденциозным содержанием"!

…Начальника Петербургского губернского жандармского управления генерала П. В. Секеринского на месте не было - он в дневные часы наносил визиты в штаб корпуса, Департамент или Петербургское охранное отделение, но не по делам службы, а просто для поддержания добрых связей и "понюхать, чем пахнет в сферах". Для этого он использовал казенный экипаж, чуть ли не единственный в системе ОКЖ и ДП - второй такой был у начальника Варшавского ГЖУ. Петр Васильевич Секеринский был "осколком прошлого" и дослуживал свои последние годы. Он был уже в преклонных летах, но молодился, держался бодро и подкрашивал волосы, особенно усы. Про него рассказывали, что как-то варшавский наместник граф Берг во время объезда Варшавской губернии обратил внимание на барахтавшихся в пыли "жиденят" и, указав на них пальцем, приказал:
- Окрестить и сдать в школу!

В числе "жиденят" оказался и Секеринский. Он попал в школу кантонистов и сделал потом неплохую карьеру. В управлении его звали за глаза "Пинхусом", его кабинет и апартаменты располагались на третьем этаже.

Мартынова он принял холодно:
- Вы что же - не желаете у меня служить? - В "высших сферах" генералу уже успели рассказать о переговорах выпускника Мартынова с Чернявским и Капровым. Поручик дипломатично ответил, что это не совсем так: он хотел бы научиться сыскному делу, но теперь, "зная преданную службу его превосходительства по политическому розыску", не сомневается, что попал в нужное место. Секеринский смягчился. Узнав, что новый адъютант служил адъютантом у Шрамма, дал понять, что он не чета "таким генералам" и что "молодому человеку" не придется жалеть о своем новом назначении.

К счастью для Мартынова, полковник Кузубов оказался прекрасным товарищем и большим докой по строевой и хозяйственной части. Он указал Мартынову на двух унтер-офицеров, которые занимались всем этим делом на первом этаже управления, и порекомендовал доплачивать им по 2–3 рубля в месяц, чтобы они взяли все обязанности нового адъютанта на себя. Так и получилось: унтер-офицеры были довольны, легко и свободно чувствовал себя на новом месте Мартынов. А скоро он уже пересел за "секретный" стол и погрузился в следовательскую работу. Пока же Секеринский порекомендовал ему снять квартиру поближе к месту работы.

Мартынов раньше всех приходил в управление, знакомился с оставленными накануне подготовленными в отделении и поступившими из других подразделений документами, составлял при необходимости меморандумы и шел на доклад к начальнику. Секеринский был, конечно, не чета московскому Шрамму. Он и ежеутренние доклады адъютанта принимал иначе. Он не любил читать подписываемые им бумаги - за исключением особо важных, а только после устного доклада о содержании документа бросал на Мартынова добродушно-ехидный взгляд и спрашивал:
- Так ли это?
- Так точно, ваше превосходительство! - неизменно отвечал Мартынов.

После этих успокоительных слов бумага подписывалась. Подпись генерал-лейтенанта была такой тонкой и мелкой, что иногда Мартынову казалось, что ее на бумаге и вовсе не было. "Пинхус" также любил, чтобы сперва докладывались самые важные документы, а менее значительные - в самом конце.

К одиннадцати часам в отделении появлялся вахмистр Галочкин, "почтенный и неглупый человек - лукавый царедворец - и докладывал нам, что его превосходительство изволят сейчас сойти вниз". Сотрудники отделения понимали, что Секеринский, "окончивши фриштик" и напившись кофе, скоро спустится из своей квартиры в канцелярию и в сопровождении своего заместителя Кузубова и "лукавого царедворца" Галочкина будет торжественно обходить кабинеты управления. "Пинхус" обожал эти торжественные обходы и был не на шутку огорчен, если кто-нибудь из свиты не выдерживал подобающей моменту торжественности.

Обход был молниеносным. Секеринский шел быстрыми, но легкими шажками, задавал незначительные вопросы, не слушал ответы и был озабочен единственным: чтобы все у него шло гладко и, упаси Бог, не было нареканий со стороны вышестоящего начальства. После обхода он возвращался в свою квартиру, а оттуда уезжал куда-то на весь день.

К пяти часам все офицеры заканчивали работу и расходились по домам. В управлении оставался Мартынов и дежурные унтер-офицеры. Адъютанту по секретной части надлежало подготовить к вечернему докладу Секеринскому все исходящие и отработанные за день бумаги. Секеринский, по возвращении из города, не обращая внимания на то, что голодный Мартынов уже давно ждал его с докладом, ложился на "полчасика", то есть, как правило, на целый час, отдохнуть и только часам к семи вечера приглашал адъютанта к себе. Как и утром, все начиналось с вопроса: "Так ли это?"

После доклада Мартынов сдавал документы дежурному писарю для отправки, усталый и голодный шел домой, наскоро обедал и снова возвращался в управление (вот почему "Пинхус" рекомендовал ему снять квартиру поближе к управлению!). Теперь предстояла подготовка к ночному докладу всей входящей почты. Пока Мартынов корпел над почтой, Секеринский снова куда-то уезжал и возвращался очень поздно. Возвратившись, он первым делом бросал взгляд на вешалку и висевшие там офицерские шинели и спрашивал у дежурного унтер-офицера: "Чья шинель?" Секеринский любил, когда его сотрудники задерживались на работе во внеурочное время и очень сердился, когда на вешалке не было ни одной шинели. Некоторые ловкие офицеры приходили в управление незадолго до появления Секеринского, вешали шинели и уходили, как только "Пинхус" поднимался наверх в свою квартиру. Такие "ревнивые к службе" жандармы были у него в большом почете.

Из вышеизложенного следовало, что личной жизни у адъютантов Секеринского по секретной части не было. По воскресным и праздничным дням Мартынова вызывали в управление, чтобы, к примеру, принять арестованного, присланного под конвоем откуда-нибудь из провинции. Провинция часто путала и направляла арестованного не по принадлежности, и тогда Мартынову нужно было оформлять на арестованного новые документы и заботиться о том, чтобы он попал в нужное место.

Кроме входящих и исходящих, адъютант должен был просматривать переписку с внешним миром лиц, находившихся в предварительном заключении, контролировать передачи к ним и заботиться о денежных переводах на их имя. "Сколько швейцарского шоколада и других деликатесов я пересмотрел в доме предварительного заключения у одной только Эсфири Тамаркиной, красивой еврейки, "невесты" известного эсера Авксентьева!.." - вспоминает Мартынов. Невесты заключенных были, как правило, подставными и подбирались специально для поддержания с ними связи. Добродушное начальство смотрело на все это сквозь пальцы.

Много времени отнимали у Мартынова рассказы возвращавшихся из уездов помощников начальника. В ожидании приема у "Пинхуса" они все толклись в канцелярии и делились с адъютантом своими богатыми впечатлениями. Полковник Кузубов, политического розыска совершенно не знавший, наоборот, научил Мартынова многому полезному. В частности, он привил молодому жандарму полезные навыки составления служебных документов, согласно которым любое лицо, читающее этот документ, должно было понять суть дела и его предысторию. Для этого, говорил он, надо сначала излагать главные моменты, а потом уже переходить к деталям.

В каждом управлении, пишет Мартынов, служило немалое количество лиц или персонажей, подходящих на комические роли. Как правило, им поручались самые простые дела или какая-нибудь чисто техническая работа, как это было с нештатным ротмистром Гришиным, пожилым человеком, в прошлом бравым уланом. Гришин появлялся в управлении позже всех и в самом мрачном настроении. К завтраку его настроение улучшалось, потому что он как-то умудрялся к этому времени уже принять рюмку-другую, причем насчет закуски он беспокоился мало. Покручивая сильно повислый уланский ус, он приступал к анекдотам или просил у всех в долг. Самым лучшим рассказчиком он бывал именно в невеселом настроении. Неизменно, примерно раз в год, в управлении появлялась какая-нибудь петербургская обывательница, по виду домашняя портниха, и просила допустить ее к генералу. Все уже знали, что женщина приходила искать управу на ловеласа Гришина, и тогда на пути к телу Секеринского возникал "лукавый царедворец" Галочкин. Иногда ему удавалось замять скандал в самом зародыше, за Гришина вступались другие офицеры, они обещали даме повлиять на поведение бывшего улана и заверяли, что "подобного в будущем не повторится". Но иногда попадалась строптивая дамочка, и тогда генерал Секеринский вызывал бедного ротмистра на "ковер", делал ему внушение и лишал наградной рождественской выдачи, которую все называли "наградными на гуся".

Балласт, каким и являлся Гришин, был практически в каждом управлении. Когда Секеринский ушел на пенсию, на его место был назначен генерал-майор Клыков. Все офицеры собрались в кабинете Кузубова, чтобы представиться новому начальнику. "Появился небольшого роста крепенький генерал с "вахмистрскими" подусниками, - вспоминает Мартынов, - который, поздоровавшись, сказал такие слова: "Я знаю, что в управлении… собраны сливки Отдельного корпуса жандармов…". Стоявший рядом с Мартыновым подполковник толкнул его локтем в бок и прошептал, мотнув головой в сторону "балласта":
- Смотрите, они первыми поклонились генералу на слово "сливки"!
Скоро Клыкову пришлось убедиться, что "сливки" не были даже простым молоком. Пробыв в должности адъютанта год и два месяца, Мартынов получил назначение на должность офицера резерва, то есть стал жандармским следователем. Ему было всего 27 лет, и он был поручиком. Дела поступали в основном из охранных отделений, и одним из первых его дел стало расследование по делу только что арестованного в Киеве Гершко Гершуни. Затем последовали дела по взрыву бомбы в Северной гостинице, убийству министра внутренних дел Плеве, шествию Гапона к Зимнему дворцу, аресту Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов с Троцким и Хрусталевым, дело о злоупотреблениях при приемке крейсера "Новик" и др.

С очередным назначением поручика произошел казус: он уже готовил дела к сдаче новому адъютанту поручику Калинину, как вдруг выяснилось, что Калинин ходил в самых близких друзьях с группой офицеров, завербованных Гершуни и проходящих по его делу как соучастники. Пришлось срочно переводить Калинина в другое управление, а Мартынову ждать нового кандидата. Корпоративное начало в Отдельном корпусе жандармов было довольно сильным, Калинин остался в корпусе и продолжал служить в тайной полиции.

Среди новых коллег Мартынова оказались полковники со значками об окончании военной академии и даже один генерал. В производстве у каждого офицера резерва находилось от 10 до 15 дел. Вели они эти дела под прокурорским надзором, вместе с товарищами (заместителями) местного прокурора. По окончании следствия сдавали дела в прокуратуру. Товарищи прокурора строго смотрели за соблюдением законности и неуклонно требовали подтверждения вины подследственных серьезными доказательствами. При несоблюдении этих требований дело беспощадно возвращалось обратно на доследование, а ответственному за него офицеру резерва грозили неприятности по службе. После такой богатой практики Мартынов летом 1906 года был назначен начальником охранного отделения в Саратове.

источник

0

6

В саратовской "глуши"

После практики, полученной в Петербургском губернском жандармском управлении, А. П. Мартынову предложили поехать в Саратов возглавить местное охранное отделение. В "глушь в Саратов" ему никак не советовал ехать генерал Иванов, когда-то работавший там на поприще железнодорожного жандарма.
- Что? В Саратов? - всполошился генерал, узнав о назначении поручика. - Там вас непременно убьют!

Нашелся еще один петербургский "саратовец" (или саратовский "петербуржец"), который подтвердил прогноз Иванова. Но Мартынов жаждал настоящей сыскной работы и после беседы у начальника Департамента полиции действительного статского советника Трусевича назначение принял без колебаний.

Стояло жаркое лето 1906 года. Революция шла на спад только в Москве, Петербурге да в победных реляциях недобросовестных царских администраторов, а в провинции, включая саратовскую, она шла еще полным ходом: горели помещичьи имения, взрывали и убивали "царских сатрапов", эсдеки и эсеры то и дело устраивали экспроприации в пользу революции, а все революционное движение принимало максималистский, то есть ультрарадикальный уклон. Москвич с петербургским опытом работы, Мартынов поехал в незнакомое Поволжье налаживать работу местного охранного отделения.

Перед отъездом он дал телеграмму своему предшественнику ротмистру Федорову, и на станции его с семьей встретил симпатичный штатский. Он подошел к Мартынову и учтиво осведомился, не к господину ли Федорову тот приехал. Встреча прошла гладко и без всяких осложнений.

С самого начала, в целях предупреждения на свою личность покушений со стороны местных революционеров, новый начальник решил соблюдать конспирацию и ходить только в штатском. Замысел увенчался успехом: пробыв несколько лет в Саратове на острие борьбы с революционерами, Мартынов остался практически неизвестным местному обществу. Перед самым отъездом из Саратова в Москву в 1911 году жена Мартынова приняла участие в собачьей выставке, и один местный бонвиван и сплетник, лидер саратовских кадетов с говорящей фамилией Арапов, проявил интерес к ее собаке. Когда полицмейстер Дьяконов сказал ему, что испанский пудель принадлежит начальнику местного охранного отделения, тот немедленно пристал к нему с просьбой представить его Мартынову. Кадет был уязвлен в самых лучших чувствах: как так могло получиться, что на протяжении пяти лет рядом с ним жил и работал главный охранник Саратова, а он даже и представления не имел, как он выглядит. Дьяконов, получив согласие самого Мартынова, на другой день издали показал его Арапову: вот он, мол, наш начальник охранки. Арапов снял шапку и перекрестился:
- Ну, вот, наконец-то сподобился!

Впрочем, Мартынову такая конспирация досталось ценой ограничений на некоторые стороны своего быта и общение с местным обществом, сузивших его знакомства до узкого круга избранных лиц.

Встретивший Мартынова чиновник саратовской охранки письмоводитель Аким Борисович Попов, "свой" человек известного Евстратия Медникова, отвез нового начальника в "Большую Московскую гостиницу", располагавшуюся на Московской улице в центре города. Саратов произвел на поручика удручающее впечатление: это был далеко не Рио-де-Жанейро и даже не Москва. Город раскинулся широко, но спрятаться было негде, а еще труднее было незаметно для посторонних что-то найти или сделать. Все знали друг друга, появление незнакомого человека или филера охранки рядом с домом было заметно за версту.

Оставив жену с ребенком в гостинице, Мартынов пошел в охранное отделение с официальным визитом к ротмистру Федорову, с которым он когда-то в 1901 году учился на спецкурсах Отдельного корпуса жандармов в Петербурге. Ротмистр жил в двухэтажном доме купца Симорина на углу Московской и Ильинской улиц. Нижний этаж занимал сам хозяин, молодой еще человек, малокультурный купчик с религиозными и правыми взглядами, державший лавку красного товара в городских рядах, а на втором этаже снимал квартиру ротмистр с женой и маленькими дочерями. Тут же в глубине двора стоял одноэтажный флигелек, где и размещалась канцелярия охранного отделения. Само по себе расположение служебного здания было не так уж и неудобно, если не считать, что дом Симорина стоял на бойком проходном месте: задались бы местные революционеры целью выследить всех сотрудников охранного отделения, это не составило бы для них особого труда. Мартынов сразу же сделал вывод о том, что нужно срочно подыскивать квартиру для себя и новое здание для канцелярии.

Ротмистр Федоров ждал замену с нетерпением. Он ни на минуту не находился в покое, вел разговор урывками, что-то по ходу разговора записывал и отдавал какие-то неясные для Мартынова распоряжения. Создалось впечатление, что он куда-то спешил. Мартынов ощущал эффект присутствия в театре, где на сцене в роли не то Бобчинского, не то Добчинского суетился Федоров.
- Слава Богу, уезжаю отсюда целым! - огорошил он сменщика. - Вас жалею!

Недобрая слава Саратова, по всей видимости, возникла после убийства в 1907 году в Самаре начальника губернского жандармского управления М. П. Боброва, первого начальника Саратовского охранного отделения и предшественника Федорова на этом посту.

Второпях ротмистр посоветовал Мартынову немедленно "отдать визит" начальнику губернского жандармского управления полковнику Померанцеву, который в "Московской гостинице" устраивал Федорову "отходной" ужин. После этого Федоров куда-то заторопился и никакого делового разговора с ним у нового начальника охранки не получилось.

В сопровождении Попова Мартынов отправился в губернское жандармское управление. Там о его приезде уже знали, поскольку из штаба ОКЖ уже последовала телеграмма о прикомандировании с такого-то числа к Саратовскому ГЖУ ротмистра Мартынова "для получения содержания", которое выдавалось двадцатого числа каждого месяца.

Департамент полиции, со своей стороны, уведомлял Померанцева о назначении распоряжением министра внутренних дел ротмистра Отдельного корпуса жандармов Мартынова начальником Саратовского охранного отделения. Было уже известно, что Померанцев как начальник ГЖУ не одобрял реформу в деле сыска и отнесся к новому начальнику охранки с "резервом".

Саратовское губернское жандармское управление располагалось тоже в купеческом доме: нижний этаж был отведен под канцелярию, а верхний представлял собой апартаменты начальника с семьей. Померанцев, высокий кряжистый мужчина, напоминавший своим внешним видом царя Петра Великого, встретил одетого в штатское Мартынова по-казенному неприветливо, без тени улыбки. Узнав, что опыта сыскной работы у ротмистра нет, полковник не без злорадства спросил:
- Как же вы будете исполнять порученное вам дело?

Мартынов дипломатично ответил, что надеется найти в опытном собеседнике доброго советника. Чтобы успокоить полковника, он добавил, что постарается не нарушать формы и порядка взаимоотношений, установленных его предшественником. Померанцев заметно повеселел, решив, что ему без труда удастся прибрать к рукам "молокососа" и доказать Петербургу на деле вздорность идеи охранных отделений. С тяжелым сердцем уходил Мартынов от полковника, но в глубине души еще надеялся, что своими чистосердечием и открытостью сумеет заставить Померанцева хотя бы примириться с ним. Последующие события показали, что сбыться этим мечтам было не суждено.

В канцелярии охранного отделения Мартынова уже ждали. Письмоводитель Попов представил немногочисленный штат отделения: кроме Попова, в нем служили 3 писаря, 20 филеров и 2 полицейских надзирателя для связи с полицией и местной администрацией, а также для некоторых конспиративных поручений. По соображениям пенсии и некоторых других служебных условий, все они числились полицейскими надзирателями по Московскому полицейскому резерву. У ротмистра даже не было заместителя или помощника, который мог бы "прикрыть" его в случае отсутствия в городе.

Удельный вес каждого из упомянутых сотрудников оказался не таким уж и высоким. Письмоводитель Попов, в отсутствие начальника остававшийся в отделении за старшего, для канцелярских дел не подходил вовсе. Он был "на подхвате", выполнял разовые поручения и содержал конспиративную квартиру (КК), на которой Мартынову предстояло встречаться с "сексотами". (Конспиративная квартира давала Попову дополнительный приработок, так как она оплачивалась Департаментом полиции из специальных агентурных сумм.) Вторая конспиративная квартира находилась на содержании у заведующего наружным наблюдением П. В. Мешкова, а третья - у полицейского надзирателя и агента для справок Егорова.

Конспиративные квартиры подбирались, как правило, в тихих кварталах города и в домах, где отсутствовали квартиранты и съемщики отдельных комнат, которые в Саратове имели привычку устраиваться на "завалинках" и наблюдать за всеми входящими и уходящими обывателями. Хозяин КК подбирался, как правило, из надежных, непьющих и "основательных" служащих отделения, так как ему приходилось знать в лицо и по имени практически всех агентов, с которыми у него на квартире встречался начальник отделения. Для личной жизни у него не было ни времени, ни места. Знакомства с посторонними лицами ему запрещались, в дом к себе он никого приглашать не имел права. Во время свиданий с агентами хозяин квартиры должен был находиться рядом, в другой комнате. Он открывал и закрывал двери, впускал и выпускал секретных сотрудников, внешность и поведение его должны были вселять в них уверенность в своей безопасности.

Главным докладчиком по делам канцелярии при Мартынове стал писец Антипин, молодой человек лет 28–30 с русыми волосами, зачесанными назад и небольшой "интеллигентской" бородкой. Он происходил из низов, ходил в черной рубахе, был человеком не глупым и знающим. К сожалению, он проработал недолго и запросил разрешение на увольнение. Оказалось, что он женится на учительнице "левых" взглядов, что представляло для охранного отделения серьезную опасность. Мартынову пришлось проводить с женихом профилактическую беседу о неразглашении служебных тайн, и только при этом условии ротмистр отпустил его восвояси.

Новым письмоводителем после Попова стал писарь Щербаков - единственный сотрудник отделения, оказавшийся на своем месте. Офицерскими кадрами распоряжался штаб ОКЖ, но он всячески противился "новшествам" и отказывался направлять молодых жандармов на розыскную работу, предпочитая держать их на малозначительных и развращающих своей пустотой и бессмысленностью поручениях.

…Вечером состоялся прощальный ужин в честь отъезжающего в Петербург ротмистра Федорова. Он радовался до чрезвычайности, потому что остался жив и ехал в столицу на хорошую должность офицера, находящегося в распоряжении министра внутренних дел и шефа жандармов П. А. Столыпина. Бедняга Федоров! Судьба сыграет с ним злую шутку: именно на тихой лукративной петербургской должности он всего через три недели после бегства из Саратова погибнет от бомбы террористов при известном покушении на жизнь министра внутренних дел на Аптекарском острове!

А пока в "Московской гостинице" проходили его помпезные проводы… Стол ломился от всевозможных даров Волги-матушки, отборных закусок, вин, водок и наливок. Все это, по воспоминаниям Мартынова, радовало глаз и отягощало желудок. Новичка посадили рядом с отъезжающим, по другую сторону от него усадили полицмейстера В. Н. Мараки, бывшего жандармского офицера, добродушного и легкого в общении человека. Командовал "парадом" вице-губернатор - тучный мужчина, любитель торжественных ужинов и обедов. Полковник Померанцев показал себя человеком не светским: он мало ел и пил, держался натянуто и всем своим видом показывал, что он не желает ронять достоинство среди низших по званию и чину. Начальник жандармско-полицейского управления железных дорог генерал-майор Николенко запомнился мемуаристу своей подчеркнутой корректностью и холеной внешностью. Всем своим видом он демонстрировал свою снисходительность к "охранникам" и к их грязной работе, которая доставляла им, настоящим жандармам, одни только хлопоты и неприятности. Ему под стать был его помощник ротмистр С. И. Балабанов с импозантной внешностью, рассчитанной на успех у провинциальных барышень и за карточным столом. Сидели еще несколько "губернских" и "железнодорожных" помощников начальников управлений, среди которых выделялись бывший казачий офицер Пострилин и ротмистр Р. А. Бржезицкий, польский католик, вынужденный при поступлении в Отдельный корпус жандармов принять православие. "Немецкую" прослойку местной администрации представляли шутник и любитель анекдотов правитель канцелярии губернатора Н. А. Шульце и "подкаблучник" и уставший от всего земного человек, тюремный инспектор В. М. Сартори.

…На следующий день прием дел от Федорова снова не состоялся. Ротмистр оделся в парадный мундир, сунул Мартынову на ходу какие-то тетради и ушел наносить прощальные визиты, назначив разговор по существу дела… в приемной у губернатора. Впрочем, он пообещал вечером передать Мартынову на связь свою агентуру. В тетрадях должны были содержаться отчеты Федорова о розыскной работе и о встречах и беседах с секретными сотрудниками, но Мартынов нашел в них какие-то разрозненные и бессвязные пометки, поэтому составить заранее картину агентурной работы он так и не смог.

По ходу дела Мартынов выяснил, что ему придется вести и денежную отчетность отделения. Мемуарист утверждает, что во время его службы в Саратове Департамент полиции на все про все отпускал ему около трех тысяч рублей в месяц. Эта сумма покрывала расходы на жалованье служащих (кроме начальника, который получал содержание из штаба ОКЖ в кассе губернского жандармского управления), оплату конспиративных квартир, вознаграждение агентуре, наем помещения для канцелярии и т. п. Жалованье служащих составляло не более 35–40 рублей в месяц.

Губернатор граф С. С. Татищев, красивый мужчина лет сорока, высокий, хорошо сложенный шатен с редковатыми волосами, небольшой бородой и усами, создал о себе самое приятное впечатление, которое не обмануло Мартынова на протяжении всей саратовской службы. Губернатор стал полем битвы за влияние между начальниками охранки и губернского жандармского управления. Татищев был человек умный и проницательный, он сразу разобрался в подспудной борьбе между Померанцевым и Мартыновым, осудил нечестные приемы со стороны "губернского" полковника и потом всецело держал сторону "департаментского" и полностью доверял ему.

Разговора с Федоровым в доме у губернатора не получилось, и Мартынов условился встретиться с ним вечером. Уже было поздно и темно, когда оба ротмистра сошлись в городе и направились к центру по Немецкой улице. Они только что завернули за угол, как вдруг Федоров шепнул на ходу: "Сейчас, сейчас, мне только проследить, куда идет этот молодец!" - юркнул в темноту и помчался в неизвестном направлении. Прождав Федорова около часа и не дождавшись его, Мартынов кое-как добрался до гостиницы. Больше своего предшественника он не видел: утром Федоров, счастливый и радостный, спешно укатил в Петербург навстречу своей погибели.

Через неделю Мартынов установил, что агентурный аппарат отделения был чрезвычайно слаб, немногочисленные секретные сотрудники необходимой информацией о революционном подполье не обладали, особенно плохо обстояло дело с "освещением" партии эсеров, а Саратов считался центром русских эсеров. По большевикам кое-какую информацию давал рабочий железнодорожных мастерских, и еще был в отъезде агент "Иванов" (С. С. Зверев), очень, правда, ценный источник, способный освещать не только саратовскую ячейку, но и весь ЦК РСДРП. И эсеры, и эсдеки, потерпев поражение в революции, свою деятельность свернули, зато их левые воинствующие крылья ринулись в максимализм, в эксы, необдуманные и дерзкие акции. Причем, как пишет Мартынов, максималистов было почти невозможно отличить от обыкновенных бандитов.

При планировании ликвидации одной эсеровско-максималистской группы Саратовское охранное отделение вышло на молодую, лет 35, женщину, содержательницу подпольной квартиры. Ее арестовали и под угрозой передачи дела в суд завербовали для дальнейшего наблюдения за группой. Женщина, типичная волжанка, курносая, с некрасивым, но задорным лицом, увидев перед собой Мартынова, сразу согласилась работать на охранку. Как потом выяснилось, основным побудительным мотивом для этого послужила ее любовь к молодому и красивому жандарму. Она понимала, конечно, что никаких шансов на ответное чувство у нее не было, но это не мешало ей стать очень преданным, смекалистым и храбрым агентом. Ее в качестве помощницы часто использовали филеры.

Мартынов был обязан ей жизнью. Однажды она доложила ему, что сторож и рассыльный охранного отделения Иван Афонин завербован максималистами и получил задание убить начальника отделения. Мартынов вызвал Афонина и предъявил ему обвинение в заговоре с целью покушения на его жизнь. Сторож бросился на колени и стал умолять пощадить его. Мартынов руководствовался в этот момент изречением министра внутренних дел П. Н. Дурново: "Не верьте коленопреклоненным мерзавцам!" (Так министр ответил на телеграфное донесение временно исполняющего обязанности московского губернатора В. Ф. Джунковского, ходатайствовавшего за "коленопреклоненных крестьян", совершивших до этого ряд бесчинств и злодеяний). Сторожа арестовали и передали в губернское жандармское управление для производства дознания и передачи дела в суд. Каково же было изумление Мартынова, когда он узнал, что Афонин и его сообщники отделались административной высылкой из Саратовской в… соседнюю Самарскую губернию! Оказалось, что ведшему следствие подполковнику ГЖУ Джакели Афонин рассказал, что признание в покушении на Мартынова он дал под нажимом последнего, и подполковник не нашел ничего лучшего, как стать на сторону Афонина и закрыть дело - характерный случай взаимоотношений губернского жандармского управления с охранкой.

Это был не первый и не последний эпизод в истории противостояния ОО с ГЖУ. При ликвидации железнодорожной организации эсдеков все саратовское жандармское начальство получило награды, кроме самого инициатора и "ликвидатора" Мартынова. После ликвидации эсеровской типографии полковник Померанцев стал ставить палки в колеса в процесс дознания, утверждая, что поскольку в городе революционных прокламаций не обнаружено, то дело было Мартыновым сфабриковано, а обнаруженные при ликвидации пачки свежеотпечатанных листовок якобы были охранниками подкинуты заранее. При этом полковник, получив от Мартынова очередную информацию об обстановке в губернии, без зазрения совести спешил поделиться ею с губернатором, выдавая за свою. Пришлось Мартынову сначала докладывать обо всем губернатору, а уж потом начальнику Губернского жандармского управления.

И так целых шесть лет. Правда, Померанцева скоро переведут в Одессу, но его замена будет еще "чище и круче" - в Саратов на лихом скакуне с шашкой в руке "усмирять революцию" приедет грузинский князь Микеладзе! А с Померанцевым Мартынов на тех же ролях встретится несколько лет спустя в Москве. Не так уж велика была колода из ротмистров, полковников и генералов, которую тасовал штаб Отдельного корпуса жандармов!

Как выглядел рабочий день начальника Саратовского охранного отделения?

Подъем по тем временам и не ранний, но и не совсем поздний - в 9.00. Сразу "…осведомлялся о результатах очередного розыска", - пишет Мартынов, не уточняя, как осведомлялся: по телефону или забегал на минутку в канцелярию. "Напившись кофе, принимал уже ждавших очереди служащих: заведующего наружным наблюдением, докладчика по делам канцелярии, приходившего с почтой и с бумагами для подписи - бумаги, которые я сам подготовил за предыдущий день (у меня "писаки", кроме меня самого, никого не было), и еще двух-трех служащих с экстренными докладами и сообщениями".

После приема ехал на доклад приставов к полицмейстеру. "Приедешь в полицейское управление, усядешься в кресло у стола полицмейстера и слушаешь, что случилось за ночь в Саратове по всем шести участкам". После доклада приставов - получасовая беседа с "милейшим В. Н. Мараки", полицмейстером Саратова.

Потом вместе с полицмейстером, но для конспирации в разных экипажах, ехал на доклад к губернатору. Граф Татищев просил обычно подождать, но иногда приглашал к семейному завтраку, после которого шли доклады Мараки и Мартынова. Начальник охранного отделения формально не подчинялся губернатору, но он был обязан осведомлять его об "общественном настроении" и обстановке в городе. При устном докладе Мартынов употреблял фразу "имею честь доложить Вашему Сиятельству", но ни в коем случае "сообщаю Вашему Превосходительству" - большинство губернаторов почему-то не любили это сухое и независимое "сообщаю". Иногда, за неимением времени, осведомление происходило в письменной форме, и тогда Мартынов обращался к Татищеву с выражением; "имею честь поставить в известность" или "довожу до сведения Вашего Сиятельства".

С доклада губернатору Мартынов возвращался домой и занимался составлением и написанием документов: нужно было привести в порядок агентурные записи, сдать в архив канцелярии адреса, приметы и фамилии фигурантов дел, заполнить тетради секретных сотрудников (встречи, перечень полученных от них донесений, их вклад в раскрытие подполья, сумма вознаграждений и другие учетные данные), переписать их донесения в удобоваримом для служебного пользования виде и т. п. На полях тетради надо было указывать имена и фамилии лиц, на которых агент представил информацию, чтобы потом один из агентов отделения для справок (установщик-разработчик) сделал бы на них подробную установку адресов жительства и места работы, собрал сведения об их занятиях, прошлой и настоящей жизни и т. д.

Проделав всю эту "скучную работу", Мартынов начинал писать отчеты и письма в Департамент полиции о положении дел в местном подполье, о планах революционеров и о намерениях охранного отделения по противодействию этим планам. На это уходило от 2 до 3 часов времени. Надо было спешить, потому что на послеполуденное время обычно были намечены одно-два свидания с секретными сотрудниками. Если встреч с агентурой не было, то тогда возникала необходимость забежать по какому-нибудь делу в губернское жандармское управление.

Часам к 17.00–18.00 начальник попадал снова домой - на этот раз, чтобы пообедать. После этого начиналось время "свиданий" с агентурой - до трех-четырех встреч за вечер. Редкая встреча укладывалась в полчаса - обычно требовалось более часа, чтобы выслушать агента, задать ему дополнительные уточняющие вопросы, проинструктировать о дальнейших действиях и определить линию поведения. И снова домой, чтобы обдумать "на досуге" детали производства срочных арестов и обысков. От 22.00 до 24.00 надо было ждать заведующего наружным наблюдением П. В. Мошкова, который приходил с рапортичками филеров о результатах работы за день. В более важных случаях Мартынов сам отправлялся в канцелярию, где по вечерам собирались все сотрудники наружного наблюдения, чтобы лично выслушать того или иного филера. Через Мошкова или лично начальник ставил задания на следующий день и отпускал всех по домам.

Формально заканчивался рабочий день и у начальника охранного отделения, но он редко ложился спать, не выслушав сообщения по телефону о том или ином обыске или аресте. В среднем рабочий день Мартынова, когда он сам не выезжал на ночные мероприятия, составлял 15–16 часов.

Иногда Мартынову доставались задачки позаковыристей. Допустим, филеры зафиксировали в городе, что объект наблюдения опустил в почтовый ящик письмо. Они немедленно докладывают об этом начальнику отделения, а тот звонит по телефону начальнику саратовской почты и просит доставить ему из этого ящика всю выемку. Почтовые ящики были в городе пронумерованы, внутри каждого ящика находился мешок. Почтальон открывал ключом ящик, забирал наполненный письмами мешок, вставлял туда пустой, и ехал на почтамт.

Найти нужное письмо в мешке особого труда не составляло - какие-то признаки его - адресат, отправитель и тому подобное - уже были заранее известны. Мартынов осторожно вскрывал конверт и извлекал из него текст письма. Открытый текст никакого интереса для охранки не представлял, поэтому письмо проверялось на наличие тайнописи. Тайнописные сообщения (ТС) тогда были самыми примитивными - для их исполнения использовался в основном лимонный сок, и достаточно было подержать лист бумаги над керосиновой лампой, как текст проявлялся. Как правило, ТС представляла собой шифровку, состоявшую из одной двухзначной и множества четырехзначных цифровых групп. Теперь предстояло текст расшифровать. Мартынову и это не составляло труда: его секретный сотрудник уже обеспечил его ключом к расшифровке - книгой или брошюрой, имевшейся в распоряжении адресата и отправителя. Первая группа из двух цифр обычно означает номер страницы книги. А дальше в каждой четырехзначной группе первые две означают строку, а последние две - место буквы в строке.

Значительно труднее теперь точно воспроизвести "разрушенный" оригинал послания, но и эта работа умельцам из охранного отделения была по плечу. Способный к подражанию почерка писарь переписывал начисто открытый текст, а потом с употреблением лимонного сока и тайнопись. Оставалось вложить в конверт изготовленный дубликат и вернуть его в мешке обратно на почтамт. Обработанный оригинал направлялся в архив Департамента полиции.

Где и когда Мартынов научился всей этой премудрости, он не сообщает. Вероятно, жизнь заставила, вот и научился. "Мне пришлось написать несколько таких писем, и все обошлось благополучно, без всяких подозрений, - с гордостью повествует он в своих мемуарах. - Конечно, я не позволял себе приписывать, вроде добрейшего А. Я. Булгакова, почт-директора при императоре Николае I, который, перлюстрируя корреспонденцию, отправляемую из Москвы, приписывал иногда собственноручно к письму от приятеля к приятелю: "…и еще сердечно кланяется тебе почт-директор Булгаков"."

Мартынов вспоминает, что все его сотрудники работали с полной отдачей и сознанием своей ответственности за порученное дело. Так, к примеру, когда возникла необходимость взять с поличным одного "бомбиста", он предложил филерам выбрать добровольцев. Дело было рискованное, при малейшей оплошности на воздух вместе с террористом могли взлететь и сотрудники наружного наблюдения. В ответ филеры сказали, что каждый из них готов пойти на рискованное дело, и пусть сам начальник определит, кто больше всего подходит для этого. Мартынов отобрал четырех самых сильных физически сотрудников и отправил их в город, где должен был, по агентурным данным, появиться "бомбист". Филерам из группы захвата нужно было "продержаться" определенное время на улице и не вызвать ни у кого подозрений, а потом быстро и неожиданно приблизиться к террористу, успеть нейтрализовать его до того, как он сможет запустить механизм взрывного устройства.

Объект шел по улице медленно, соблюдая осторожность и избегая возможных толчков со стороны прохожих. Два филера пошли ему навстречу, изображая двух поссорившихся торговцев. Наблюдаемый, завидев их, остановился и приготовился перейти на другую сторону. И в этот момент четыре дюжих руки зажали его в тиски, а подоспевшие еще четыре сняли с него бомбу. Донося об этом мероприятии в Департамент полиции, Мартынов ходатайствовал о вознаграждении его участников, но Петербург ограничился мелкой денежной подачкой.

Кроме героев, в охранном отделении были и обычные люди. Вернее, эти обычные люди и становились, если надо, героями. Так, к примеру, упомянутый выше Мошков страдал пристрастием к горячительным напиткам - кстати, профессиональной болезнью всех "наружников". Человек он в трезвом состоянии был в высшей степени надежный и толковый, пишет Мартынов, но в "нетвердом" состоянии не годился ни на что. Как-то, когда у Мартынова нервы были взвинчены до предела, Мошков пришел докладывать о работе своих подопечных за день, еле ворочая языком. Начальник вспылил, бросил ему в лицо рапортички и крикнул, чтобы он больше не показывался ему на глаза. Перепуганный Мошков вышел и на следующий день действительно стал избегать начальника. Пришлось Мартынову идти первому мириться и восстанавливать отношения, потому что дело не терпело ссоры. Мошков дал клятву больше не прикасаться даже к пиву и некоторое время крепко держался, "а затем… снова начинал говорить со мной "независимым" тоном".

"Наклонность к нетрезвости обнаруживали в моем охранном отделении только филеры, - пишет Мартынов. - Принимая во внимание действительно каторжный характер этого рода службы и ее беспросветность в смысле дальнейшей служебной карьеры, приходилось мириться с этим недостатком и ограничиться небольшими взысканиями".

В 1908 году штаб Отдельного корпуса жандармов "расщедрился" и прислал Мартынову в помощники ротмистра Рокицкого, по сравнению с которым "курица" Попов казался настоящим орлом. С Михаилом Михайловичем Рокицким Мартынову пришлось столкнуться еще в Петербурге. Это был мужчина средних лет, с благообразной наружностью, выражавшейся в богатейшей растительности на его благородном лице - пушистых "скобелевских" бакенбардах и усах. Впечатление портил малый рост Рокицкого, но он восполнялся широкой грудью, сплошь усыпанной орденами, большинство из которых были бухарские и хивинские вперемежку с некоторыми знаками отличия европейских стран и крестами благотворительных обществ. "Заслужил" он их, не выезжая из Петербурга, поскольку работал помощником пристава в полицейском участке столицы, на территории которого находились гостиницы, удостаиваемые вниманием иностранных высокопоставленных гостей.

Рокицкий, несмотря на то, что места для орденов и медалей даже на его груди уже не хватало, был удивительно честолюбив и щепетилен и не жалел усилий для их приобретения. Он все время крутился возле ханов, князей и послов и пытался оказать им хоть какую-нибудь услугу. Главными его занятиями. были устройство русских бань, организация поездок по железным дорогам, посещение варьете, кафешантанов, ресторанов и других увеселительных заведений. Подобная деятельность всегда обращала на себя внимание русского начальства, Рокицкий был замечен и переведен в Отдельный корпус жандармов. Полицейский штабс-капитан стал жандармским ротмистром. Самая оптимальная для него должность была бы при каком-нибудь железнодорожном управлении, но штаб ОКЖ, руководствуясь какими-то неведомыми причинами, "пустил" его по линии губернского жандармского управления, и Рокицкий скоро появился в Саратове в качестве помощника начальника местного ГЖУ, прикомандированного к охранному отделению.

"Более нелепое распоряжение трудно было себе представить!" - вспоминает Мартынов. Прежде всего, сам ротмистр был меньше всего расположен к охранной службе: он предпочитал отдать службе пару часиков, а остальное время, извините, нужно было употребить с пользой - на карты, вино и женщин! Да-с! Внешность добрейшего Михаила Михайловича также никак не располагала к занятиям тайным розыском: уже на другой день каждая саратовская собака узнавала его издали. Не спасло бы дело даже переодевание его в штатское платье! А Рокицкий и не думал переодеваться в штатское, не для того он поступил в жандармы, чтобы отказываться от шикарного синего мундира, от которого млели дамы.

Квартира Мартынова находилась рядом с канцелярией охранного отделения, и первое же появление у него Рокицкого грозило всем расшифровкой. А явился ротмистр при полном параде: в блестящем мундире, с полным "иконостасом" и развевающимися по ветру бакенбардами и усами. Каково же было изумление Михаила Михайловича, когда он, представившись по всей форме и задав вопрос, какие будут указания, услышал в ответ нечто несуразное и оскорбительное: мундир снять, одеться в штатское, и - о ужас! - баки и усы сбрить! Михаил Михайлович попытался отделаться шуткой:
- Помилуйте, Александр Павлович, да меня жена выгонит из дома, если я ей покажусь в таком виде!

Супруга Рокицкого была предобрейшим существом, и никакой опасности ротмистру с этой стороны не было, но это не помешало ему со всей непреклонностью заявить, что положить усы и бакенбарды на жертвенный алтарь политического сыска он не может. Скоро начальник и его "несостоятельный" помощник пришли к обоюдному соглашению о том, что ни Михаилу Михайловичу не нужно Саратовское охранное отделение, ни отделение не нуждается в таком сотруднике. И ротмистр Рокицкий по просьбе Мартынова был откомандирован в распоряжение Саратовского губернского жандармского управления. Пока решался вопрос об откомандировании, Рокицкий без дела не находился: каждый день он приходил в кабинет к Мартынову и приводил в порядок канцелярские дела и оперативную отчетность. Это был его единственный и последний вклад в дело всероссийского политического сыска.

…А Мартынов с неиссякаемой энергией и упорством рубил "гидре революции" головы: срубит голову, вырастают две-три новые; через некоторое время искоренит и эти две организации - на их месте появляются еще. Так продолжалось несколько лет, пока к 1910–1911 годам революционное подполье изнемогло под ударами охранки и больше не воспроизводилось. Главными противниками на протяжении всех этих лет были эсеры, и "искоренить" их организацию саратовской охранке помог агент "Николаев". Агент так искусно и подробно "освещал" эсеровское подполье во всем Поволжье и даже за пределами России, что мог свободно вступать в пререкания с Особым отделом Департамента полиции и разоблачать недобросовестных агентов, пытавшихся "липачеством" повысить уровень своей значимости в глазах неопытных жандармских руководителей, а также ставить на место "губернских", пытавшихся приписать себе успехи в борьбе с мнимым противником. Самым сложным моментом в работе с "Николаевым" была его личная безопасность: нужно было так реализовывать полученную от него информацию, чтобы не поставить агента под удар и не навлечь на него подозрения среди революционеров. Поэтому Мартынов, как настоящий агентурист, постоянно следил за ситуацией и даже не до конца реализовывал наработки "Николаева", оставляя их на потом, чтобы попытаться "свалить" аресты, обыски и провалы на другие обстоятельства и других агентов. Так, ликвидация поволжской эсеровской организации по времени совпала с разоблачением Азефа, и Мартынов удачно "списал" почти все аресты на измену уже разоблаченного агента. Почти… Потому что двух эсеровских лидеров "списать" на Азефа было невозможно, и пришлось их оставить на свободе.

Однажды "Николаев" вызвал на срочную встречу Мартынова и взволнованно сообщил, что оставшийся на свободе эсеровский руководитель Левченко поручил ему выдать с партийного склада браунинг одному эсеру-террористу, который должен был убить исправника Аткарского уезда. Ситуация казалась неразрешимой: не выдать оружие означало провалить агента, выдать же браунинг - означало лишить жизни полицейского. Нужно было придумать нечто такое, что позволяло бы остаться и овцам целыми, и волкам - сытыми. Думали долго и, в конце концов, решили остановиться на "уголовном" варианте. "Николаев" устроил так, что, после выдачи оружия исполнителю теракта, он показал его филерам. Была зима, стояли крепкие морозы, и террорист, закутанный в шубу, накинутую сверх пальто, отправился на вокзал, чтобы отъехать в Аткарск. На пустынной улице на него напали четверо крепких филеров, они отобрали у него браунинг, изъяли выданные ему на дело двести рублей, "изметелили" как следует и, как их проинструктировал начальник отделения, отпустили восвояси. Теракт был сорван, оружие оприходовано охранкой, а отнятые партийные деньги были распределены между участниками операции: 100 рублей получил "Николаев", по 25 рублей - каждый филер. Шубу разыграли путем жребия. Все получилось тихо, без шума и треска, и никто - ни актарский исправник, ни полицейское управление, ни Департамент полиции - ничего не узнал. "Некоторое время спустя я рассказал об этом случае в интимной беседе саратовскому губернатору и начальнику Саратовского ГЖУ. Посмеялись".

Одним из последних под ударом саратовской охранки пал меньшевистский лидер Топуридзе. "Словили" его на слабости к женщинам. Сорокапятилетний адвокат, редактор местной газеты Топуридзе, типичный грузинский красавец с жгучими черными глазами и черной бородой, завел на стороне роман с супругой одного крупного чиновника местного масштаба. Жандармов особенно уязвило это последнее обстоятельство. Нужно было во что бы то ни стало избежать публичного скандала, а дело шло именно к тому: дама, пренебрегая всякими условностями светской жизни, "крутила" напропалую и встречалась с грузинским любовником от социал-демократии в самых низкопробных местах. Ситуация обострялась тем, что дама могла обладать важной информацией о деятельности местной администрации и жандармских органов, поэтому с согласия губернатора за дело взялась охранка. Было решено не выносить мусора на улицу и взять меньшевистского лидера, что называется, с поличным. Его тихо, без шума, взяли с чиновницей на какой-то квартире, привезли в жандармское управление, и начальник ГЖУ полковник Семигановский провел с задержанными джентльменский разговор: во-первых, с любовников было взято слово прекратить роман; а во-вторых, с Топуридзе, в обмен на свободу и обещание не устраивать горе-любовнику неприятного объяснения с обманутым супругом, было взято слово о прекращении подпольной деятельности. Топуридзе был настоящим джигитом, слово дал и слово сдержал. У "гидры революции" на одну голову стало меньше…

К этому времени и революционное движение в целом по России пошло на спад и в деятельности охранки наступила тревожная пауза. "Что это - победа?" - терялись в догадках охранники. Или, может быть, революционеры так хитро замаскировались, что обычными методами их уже не достать? А Департамент полиции по-прежнему требовал полноценных статистических данных: столько-то типографий ликвидировано, столько-то подпольщиков отдано под суд, столько-то организаций прекратили свое существование. И именно в этот период некоторые жандармские начальники дрогнули - самые неустойчивые, разумеется, - и пустились в липачество и провокации. На этом поприще особенно проявил себя беспринципный жандармский полковник, а затем генерал-майор Комиссаров, сделавший карьеру в результате своей "показухи" в центральном аппарате департамента, а потом, чуть ли не единственный жандармский офицер, перебравшийся на службу к большевикам.

Мартынов приводит несколько эпизодов на эту тему. Один из них, довольно невинный, произошел с упомянутым выше ротмистром жандармско-полицейского управления железных дорог Балабановым. Однажды Мартынов был вызван к полковнику Семигановскому в канцелярию губернского жандармского управления. Там его ожидали, кроме полковника, начальник ЖПУ генерал-майор Николенко и его заместитель ротмистр Балабанов. По загадочным выражениям лиц "губернского" и "железнодорожных" жандармов Мартынов догадался, что его ждет какой-то сюрприз. И действительно: Семигановский заявил, что ротмистр Балабанов через своего секретного сотрудника вышел на подпольную типографию в Саратове. К этому времени (1908 год) Департамент полиции уже обязал жандармско-полицейские управления заниматься политическим розыском, правда, в зоне своей ответственности, то есть в полосе отчуждения железной дороги. Мартынов уже давно был наслышан об этой типографии, о которой охранке докладывал то один "штучник", то другой не вызывающий доверия вспомогательный агент. Он уже давно проверил эту информацию, и знал, что она высосана из пальца.
- Скажите, пожалуйста, ротмистр, - обратился он к Балабанову, - не намерены ли вы сообщить о подпольной типографии, организуемой в доме таком-то по улице такой-то?

Выражение превосходства на лицах Балабанова и Николенко исчезло и сменилось изумлением. Далее Мартынов сообщил, что он обладает об этой типографии самой полной информацией и вот уже три месяца докладывает в Департамент полиции все подробности о ней.

Лица "железнодорожников" позеленели. Балабанов в наступившей тишине признался, что именно об этой типографии он собирался поведать присутствующим. Тогда начальник охранки стал наседать на него и задавать неприятные вопросы: почему ротмистр, вразрез с инструкцией департамента, не посвятил в это дело его, начальника охранного отделения? Почему и теперь он пришел с информацией в ГЖУ, а не в ОО? Зачем он "залез в чужую епархию" - ведь типография находится в городе, а значит, входит в ведение охранки? Балабанов смешался и отвечал нечто невразумительное, ссылаясь на информацию своего агента. Мартынов закончил "выговор" фразой о том, что если бы он начал таким способом "открывать" в городе подпольные типографии, то его скоро бы убрали с должности.

…И тут нужно вспомнить о другом саратовском грузине. Оказывается, не все грузины пошли в меньшевики - некоторые из них оказались по другую сторону баррикад. В апреле 1907 года в Саратов пожаловал новый начальник губернского жандармского управления, полковник князь Микеладзе. Князь начал свою жандармскую карьеру в Баку в начале 1900-х годов, потом попал на Русско-японскую войну, отсиделся в Порт-Артуре до самого падения крепости, схватил "орденок" и звание подполковника. "Это был стопроцентный неуч в деле полицейского розыска. Он совершенно искренно полагал, что своей шашкой… украшенной темляком за военное отличие, он сможет усмирить революцию в Саратовской губернии", - пишет Мартынов. Как такого человека назначили на ответственную жандармскую должность? Ларчик открывался очень просто: его супруга была сестрой супруги начальника штаба ОКЖ генерала Таубе.

Целую неделю отношения Мартынова с Микеладзе были вполне гармоничными. Они бы продлились, вероятно, еще одну-две недели, если бы не подполковник Джакели - еще один грузин, старый друг Микеладзе и теперь его правая рука. Джакели был не из безобидных и простодушных грузин, он был из породы восточных извергов и завистников. К тому же князь предоставил ему полную свободу "усмирять революцию", а сам "озадачился" проблемами светской жизни. Джакели создал вокруг себя ореол либерала, и скоро все саратовские левые стали рассчитывать на его содействие. Кого бы ни арестовывал Мартынов, Джакели всегда находил предлоги уличить охранку в незаконных действиях, и Микеладзе по его совету освобождал одного террориста за другим.
- Ви знаетэ, - говори, он Мартынову, - я асвабадыл этот еврейка. Я пырыгаварыл с ней и убедил ее ны занымаца болше рывалюцыэй. Она дала минэ слова, чито болшэ нэ будэт занимаца тэррарыстическим дэятэлность.

"Бравый грузин, по-видимому, полагал, что он, как некий горный вождь своего племени, призван под развесистым кедром судить и рядить заблудших овец своего стада". Несмотря на чувствительный удар, Мартынов не смог сдержать улыбки. Но это были лишь цветочки - ягодки ждали впереди.

Дальше начались проблемы с получением ордеров на обыск и арест. Микеладзе пропадал днем и ночью в ресторанах, и получить вышеуказанные документы без его подписи было невозможно. Он категорически запретил "тревожить" его по служебным делам во время застолий и веселья. Как-то Мартынову сильно приспичило, и он послал к Микеладзе курьера за ордером в низкопробный и пользовавшийся дурной славой шато-кабак купца Очкина. Князь вспылил и обвинил Мартынова в том, что тот пытался его скомпрометировать присутствием в кабаке Очкина. Когда начальник охранного отделения на другой день пришел к князю в жандармское управление для объяснений, Микеладзе громовым голосом и с грузинским акцентом закричал:
- Потрудитесь, господин ротмистр, когда разговариваете со мной, стоять смирно!

Мартынов попытался объяснить, что он в штатском, но полковник завопил еще громче:
- Потрудитесь не являться больше в управление, я не желаю с вами разговаривать и обо всем подам рапорт командиру ОКЖ!

Рапорт в Департамент полиции и Отдельный корпус жандармов подал и ротмистр Мартынов. В который раз ДП оказался сильнее ОКЖ, и Микеладзе через два месяца убрали и перевели усмирять революцию в Среднюю Азию. Зато Таубе "зарубил" повышение Мартынова. Когда Мартынов как-то появился в штабе ОКЖ, один из адъютантов изумленно спросил его:
- Как он вас не зарубил тогда?

"Теперь я и сам изумляюсь, как это все могло быть, - пишет Мартынов, - а ведь я, описывая эту историю, невольно смягчаю краски".

На замену Микеладзе прибыл полковник Семигановский, с которым Мартынову удалось наладить хорошие, даже дружеские, отношения. Человек очень высокого роста, полковник был чрезвычайно застенчив и немногословен. Он не любил больших шумных компаний, терялся в женском обществе и предпочитал пирушкам охоту. В отличие от своих предшественников, Семигановский, тоже малоопытный в делах политического розыска, стремился восполнить этот пробел и многому научился.

Ко времени прибытия Семигановского в Саратов Мартынов уже настолько уверенно владел ситуацией в городе, что мог вступать с Особым отделом Департамента полиции в дискуссию. Однажды оттуда Мартынову поступило указание произвести по конкретному адресу ликвидацию типографии РСДРП. Мартынов был уверен, что никакой типографии там нет и безрезультатный обыск обернется большими неприятностями, и высказал на этот счет свои возражения. "Девяносто девять процентов начальников политического розыска, - пишет Мартынов, - получив такое требование, бросились бы сломя голову его исполнять, и в ответной бумаге было бы отмечено, что, дескать, по обыску "ничего предосудительного не обнаружено"". Особый отдел снова потребовал произвести обыск, и Мартынов снова ответил мотивированным отказом. Из Петербурга пришло третье грозное указание, и Мартынову пришлось написать объяснение в адрес самого директора департамента. Директор ответил в Саратов указанием немедленно исполнить требование Особого отдела. Исполнили… и ничего не нашли. Впоследствии выяснилось, что Особый отдел действовал на основании информации непроверенного источника.

В Тамбовском губернском жандармском управлении Мартынову, работавшему в 1909 году уже в качестве помощника Поволжского районного охранного отделения, открылись куда более неприятные вещи. В Саратов, куда из Самары был вскоре переведен аппарат РОО, из Тамбова поступили данные о том, что там скоро откроется съезд поволжских организаций эсеров. Мартынов сразу заподозрил что-то подозрительное, вызвал к себе тамбовского секретного сотрудника, от которого и поступили указанные сведения. На беседе с тамбовским "сексотом" (из Козловского уезда) присутствовал поручик Знаменский.

Мартынов так описывает встречу на конспиративной квартире:
"За столом сидел, закутавшись в башлык, закрывавший ему половину лица, высокий молодой человек мрачного вида, державший правую руку засунутой за пазуху. Он недружелюбно с нами поздоровался, когда я ему объяснил, что являюсь начальником местного розыска. Приезжий, все так же мрачно насупившись и странно пощелкивая чем-то металлическим за пазухой (будто взводя и опуская курок револьвера) и не вынимая правой руки, стал небрежно и неохотно, как бы выдавливая слова, рассказывать мне, что он является членом Тамбовского комитета Партии социалистов-революционеров…" и что скоро в Тамбов начнут съезжаться ее представители со всего Поволжья, а сам он якобы был вызван в Саратов местным комитетом эсеров. Все было "липой": и съезд в Тамбове, и наличие в Саратове эсеровской организации, и командировка информатора в Саратов.

Мартынов дал тамбовцу наговорить короб новостей, а затем предложил ему прекратить щелкать за пазухой крышкой от часов, вытащить руку и признаться в своем вранье. Агент долго запирался, но под натиском неумолимых аргументов был вынужден сознаться, что хотел "повысить свой статус" и получить прибавку к вознаграждению. В присутствии поручика Знаменского был составлен протокол, свидетельствующий о том, что секретный агент ввел в заблуждение Тамбовское губернское жандармское управление, и подписан всеми тремя участниками конспиративного рандеву. Протокол был отправлен в Петербург в Департамент полиции, а копия - начальнику Тамбовского ГЖУ.

Казалось, инцидент исчерпан. Но не тут-то было: на следующий день от начальника Тамбовского управления поступило сообщение, что в город стали съезжаться представители поволжских эсеров и что скоро там откроется их съезд! Пришлось Мартынову ехать в Тамбов и разбираться на месте. Тамбов "…был никуда: пыль, пустота на улицах, мертвый город". Но в "мертвом городе" живо пульсировала политическая жизнь, о существовании которой в Поволжском районном охранном отделении никто до сих пор не подозревал. Зато об этом постоянно доносил подполковнику Гангардту секретный сотрудник из уездного города Козлова. Вот за него и принялся приехавший из Саратова Мартынов.

Сначала Мартынов попросил представить ему официальную агентурную справку, в которой была бы изложена вся информация Козловского агента. Гангардт, нисколько не смущаясь, тут же эту справку представил. После этого перед саратовским инспектором появился осведомитель - "…малокультурного вида железнодорожный рабочий козловского… депо. Не прошло 10–15 минут, как он откровенно сознался, что ничего не знает ни о каком эсеровском съезде, что… Гангардт, вызвав его… накануне в Тамбов, куда приедет "начальник", объяснил ему, что этому начальнику надо "втереть очки", сказав, что в Тамбове состоится съезд Партии социалистов-революционеров, на каковой он, секретный сотрудник Гангардта, вызван в качестве делегата от славного города Козлова". Бедняга агент ничего не выдумывал, весь текст донесения был подсказан самим жандармским подполковником. Ничего подобного Мартынову еще не приходилось слышать! Беспросветная глупость и дерзкая наглость Гангардта убила его наповал.

Но и это было еще не все: встречи с Мартыновым дожидался другой секретный сотрудник Тамбовского губернского жандармского управления, и на этот раз его постиг еще больший удар: "В кабинет вошел… смирненький старичок, который без всяких усилий с моей стороны поведал… что он находится при начальнике Управления на положении не то своего человека, не то домашнего портного и что сам-де начальник потребовал от него рассказать мне историю о съезде, которую он к тому же плохо усвоил".

В обоих случаях был составлен протокол и доложено по начальству. И что же? А ничего: к плутам, казнокрадам и жуликам русская власть относится традиционно - по-отечески мягко. Оба жандармских штаб-офицера остались на своих местах, а "двоечник" Гангардт вышел в полковники на год раньше "отличника" Мартынова. Между тем бывший руководитель Отдельного корпуса жандармов и Департамента полиции в своих мемуарах утверждает, "что в мое время не было сознательной провокации в работе Департамента, а в тех единичных случаях, которые я застал еще при вступлении в мою должность, я принужден был уволить виновных. Даже незначительные случаи провокации, по неопытности и близорукости начальников ГЖУ, я не оставлял без соответствующих репрессий". Видимо, тамбовские жандармы не подошли ни под "единичные", ни под "незначительные" случаи генерала Курлова.

источник

0


Вы здесь » Российская империя: новая история » Читальня » Политический сыск